СЛОМАННЫЕ ВЕЩИ. Книга 3

Расслабление от его ладони уже приятно растекается по телу, мысли ленивые и трудно соображать.

– Что ты имеешь в виду? То есть… Ну, тебе – да. Насколько я вообще могу кому-либо доверять.

– Ты можешь рассказать мне. Начать. Увидишь, что это не так страшно.

– Тебе – ещё страшнее. Ты… Я… Я не хочу, чтобы ты видел, какая я на самом деле.

Син отпускает мою шею, но не отодвигается.

– Хочешь сказать, на самом деле совсем другая? – он улыбается. – Ненавидишь кофе, курить и поздно просыпаться, но лично для меня заставляешь себя делать всё это?

– Нет, – я улыбаюсь в ответ. – Ну, если так подумать… Наверное, не сильно отличаюсь. Но всякие эти чувства… Мысли… Мне кажется, они слишкомглупые. Ещё более глупые, чем то, что я говорю вслух.

– Разве это повод их скрывать? Раз уж они всё равно есть.

Честно обдумываю.

– Да. Зачем показывать недостатки, если можно показать достоинства? Или хотя бы притвориться, что они у тебя есть.

– Зачем притворяться тем, кем ты не являешься?

Чёрт, почему это прозвучало так, словно у меня вообще нет достоинств?

– Ну… – не решаясь озвучить свои мысли, неуклюже перевожу тему: – Ты же притворяешься.

– Ты имеешь в виду, что я притворяюсь другим типом робота? Да, чтобы избежать уничтожения. Разве это похоже на твою ситуацию?

Голос-в-голове улыбается: Ещё как. Такая, как ты есть на самом деле – бесполезная, бесталанная и всем мешающая, – ты не заслуживаешь жить. А вот если притвориться…

Син ждёт ответа, но я молчу.

– Если не хочешь говорить мне, всё-таки есть вариант пойти к специалисту.

– Нет! Лучше уж тебе. Просто трудно начать говорить то, что я всю жизнь прятала.

– Я как-то прочитал фразу, точного смысла которой не понял: «Правда, которую скрывают слишком долго, становится ядовитой». Сейчас мне кажется, что она подходит к этому случаю. Как думаешь?

– Мм…

– Ещё там говорилось, что эта скрываемая правда в конце концов разъедает человека изнутри.

– Боги! Что за ужасы. Ну… Возможно, подходит. Если акцент на слове «скрывают» – как что-то постыдное. Стыд разрушает.

– А если скрываешь болезненную правду, чтобы не ранить человека?

Прищурившись, изучаю его лицо. Как бы я хотела, чтобы вместо этого разговора он просто сказал, что любит меня, обнял… Однако в голове снова вылезают мысли про возможную ложь, про Злату и её ванну, про то, что Син именно от меня скрывает «болезненную правду» про их отношения, чтобы «не ранить».

– Ты это к чему-то или просто так? Надеюсь, всё же… не скрываешь от меня?..

– Нет, – Син отвечает с лёгкостью, вроде как свидетельствующей о чистой совести. – Это теоретическое предположение.

– Думаю, любая ложь создаёт дистанцию. Даже если из благих побуждений, всё равно есть чувство недоверия, страх, что человек узнает, необходимость лгать в мелочах… Пожалуй, это похоже на яд, который по капле просачивается в отношения и незаметно их разрушает. Красивый образ. Что? – спрашиваю, вдруг заметив взгляд Сина.

– Ты снова восхищаешься разрушением. Меня это удивляет.

Не придумав умного ответа, пожимаю плечами.

– Такая вот я. Видишь, тебе уже не нравится.

– Я этого не говорил.

– Но подумал.

– Откуда ты знаешь, о чём я думаю?

Хмыкнув, отвожу взгляд. Что тут знать, и так ясно, что обо мне ничего хорошего подумать нельзя.

Молчание. Беру пачку сигарет, но лишь кручу в пальцах.

– Я не уверена, что это можно исправить. Что, если ничего не получится?

– Стоит попробовать.

– Думаешь, стоит? Терпеть боль ради сомнительного результата?

– Ты и так её терпишь, насколько я понимаю. А так – есть большая вероятность, что станет лучше. Миллионам людей помогают. Значит, это работает.

Но я молчу. Барабаню пальцами по столешнице. Всё же выковыриваю сигарету из пачки и закуриваю. Фу, гадость.

Син откидывается на спинку стула.

– Ещё я читал об одном случае. Это было давно, в отдалённой глухой местности. Мужчина упал с обрыва и выжил, но в их населённом пункте не было адекватной медицинской помощи, и его кости срослись неправильно. Спустя много лет он приехал в большой город и пошёл на приём к хирургу. Хотя мужчина хромал, с трудом мог двигать рукой и испытывал постоянную боль, он отказывался от лечения и просил только выписать ему сильное обезболивающее.

– А как такое можно вылечить?

– Сломать кости опять и поставить их правильно.

– Пиздец! Вот это лечение. Я бы тоже не согласилась.

– Я вижу.

– Нет, ты хочешь сказать, я не права? И он был не прав? Это даже не представить, какой уровень боли – добровольно ломать себе кости!

– Однако в итоге мужчина всё же согласился. И потом смог жить нормально, без обезболивающего.

– А нет варианта получше? – страдальчески хмурю брови. – Как-нибудь… без этого? Чтобы вот раз – и оно само…

– Я не знаю точно. Но это маловероятно.

– Пиздец… Я не хочу этого делать. Может, тут этот случай вообще не подходит. Может, я больше похожа на бонсай или тех детей, которых специально выращивали уродами, – теперь уже всё, это не переделать?

– Не знаю. Но я читал, что человеческая психика довольно пластична. Если это не врождённое качество, а приобретённая реакция, то можно переучиться.

Но я, конечно, сомневаюсь. Я всегда была неправильной. Как я могу измениться, если даже не знаю, как должна выглядеть здоровая психика? Как я стану чем-то совершенно иным?

Голос-в-голове задумчиво кривится: Насколько я помню, ты выбрала жить дальше. Для этого придётся меняться. Так больше продолжаться не может. Ты знаешь, куда это ведёт.

Да, знаю. Я не хочу оказаться на столе морга с обожжёнными губами.

Смотрю по сторонам, мнусь, пытаясь придумать другое решение, какие-то оправдания, отсрочки, что угодно… Но в конце концов киваю. Очень хочется спросить: «Если я соглашусь, ты останешься со мной?» — но я знаю, что время наивных манипуляций, моей лжи и выпрашивания его лжи прошло