Полная версия
– А я думал, что это фамилия, – не к месту произнёс я, засмотревшись на старое, поросшее жёсткой шерстью. ухо старика.
– Не спорю, у нас в роду непривычные для людского слуха имена, – меланхолично произнёс скорбящий.
– А идти вам через поле обратно. Вы ведь из леса, что на той стороне вышли? – изрёк он, словно угадав наш вопрос. – Возвращаться всегда надо туда, откуда вышли.
Сергей ускоренно рванул к полю.
– Вы грибы позабыли, молодые люди! – крикнул нам вслед дед.
Лёнька по-прежнему надёжно держал свою корзину. Мой небольшой пакетик с грибами легко помещался в рюкзак. «Серёга, твои что ли забыли? Ты собирал?»
«Нет!» – почти взвизгнул взволнованный друг и прибавил шагу.
Становилось прохладно, чувствовалось, что уже осень. Лес густел, кроны деревьев зловеще шелестели, скрипели, шептались. Впереди что-то забелело. Серёга напевал, бормотал, пританцовывал, – явно был не в себе. Леонид кряхтел, но мужественно прокладывал дорогу. Мы подошли к высокому пню и разглядели никелированный овал, который обычно помещают на могильные памятники. С фотографии на нас взирало знакомое лицо. Червоний Шелестович Кинокефалов – прочитали мы.
– Это же тот дед с погоста, – пролепетал Серёга.
– А он не наоборот был? Может, это папа его?
– Нет! Нет! – верещал Сергей, – это он! Мы с покойником говорили!
– Он на пса похож, кажется, который возле нас сидел, – крякнул Лёня. – Я читал, что кинокефалы – это псоглавцы или собакоголовые; такие зооморфные мифологические персонажи. Что-то тут нечисто, друзья.
– Ты это только сейчас понял? – истерил Сергей.
– Успокоимся. Давайте лучше как-то выбираться, – попытался примирить я друзей.
Мы не стали трогать кладбищенский овал. Спиной мы чувствовали, как провожает нас знакомый задумчивый взгляд миндалевидных глаз.
Как мы не старались найти путь, ночь застала нас в лесу. Серёга совсем раскис, Леонид кряхтел, крепко прижимая к себе корзину с пожухлыми грибами. Я старался не падать духом…
Огонёк костра вдалеке мы восприняли по-разному: Лёнька сразу принял решение идти туда, Серёга сопротивлялся, утверждая, что ничего хорошего нас там не ждёт. Я предложил тихонько подойти на безопасное расстояние. Словно тати в ночи, мы крались к костру… Как на грех, хрустели мелкие веточки, сучки цеплялись за одежду, каждый шаг, разливаясь гулким эхом, обнаруживал нас.
…О Боже! Силы небесные! У костра сидели странные, даже ужасные существа. Их было немало. На телах, схожих с человеческими, воздвигались самые разнообразные головы, морды, пасти, рожи, хари! Были здесь и медвежьи, и лошадиные, и козлиные, и пёсьи, и совсем непонятные с вывернутыми ноздрями, выпученными глазами, вывалившимися кровавыми или раздвоенными языками; на некоторых телах наростами выступали самые разнообразные предметы – телефоны, пропеллеры, различные непонятные механизмы и даже …торт.
Существо с пёсьей головой повернуло к нам морду, в руках оно держало колоду карт. Розовая пасть его ухмылялась, а миндалевидные глаза оставались печальными.
– Ну, подходите уже. Куда теперь вам спешить? Люди всегда приходят туда, откуда вышли, – изрёк собакоголовый. – Позвольте представиться, Кинокефалов Червоний Шелестович. Вижу, что удивлены. Извольте, объяснюсь. Кинокефалы – псеглавцы. Я всю жизнь интересовался этой темой, даже научный труд написал. Ну, и грешным делом, себя псом иногда представлял. А ещё я хотел всегда выигрывать в карты, ставя на червонного туза. Иногда я, как когда-то и мой романтический отец, замирал, слушая шелест ветра, и размышлял о его вечности и вездесущности. Вот только отца в отличие от меня больше интересовала подземная вечность. Он теперь всё о ней знает. Думаю, и вам теперь понятно, откуда берутся здесь фамилии имена и отчества. В этой компании у каждого своя история, свои нелепые мечты. Кто проходит туда-обратно поле нелепых желаний, неизбежно сталкивается с их исполнением…
Рядом тоскливо заржала женщина-лошадь и хохотнул хоботом могучий слонопотам.
«Неужели они когда-то захотели стать вот этими существами?» –подумал я, и тут же холодный пот побежал по моей спине: я вспомнил свои нелепые фантазии!
Рядом копошился Серёга, выделывая замысловатые танцевальные па. Я заметил, как ноги его переплелись между собой, образуя единую плотную ножку гриба, а на голове вместо шляпки разросся приличных размеров граммофон, из которого слышались звуки вальса, тревожившего всю дорогу нашего бедолагу-друга.
Чуть поодаль прокашливался Лёнька. Обернувшись, я увидел, как из рыхлого ай-тишника он преобразуется в перекаченного, очень мышечного бодибилдера. Мускулистой серой лапой он по-прежнему прижимал к себе корзину, в которой уже вместо грибов копошились мыши. Одна из хвостатых уже свисала с перекушенным хребтом из довольной зубастой кошачьей пасти бывшего системного администратора Леонида. Глаза его ещё удивлённо таращились, а могучей лапой он автоматически по привычке заедал проблему, поедая мышек одну за другой. Вероятно, когда-то он хотел есть и не толстеть, а поигрывать мышцами. Я вспомнил и о его «котовьих мечтах»: как-то в очередную пятницу под пиво Лёнька проговорился, что очень завидует своему коту…
Нелепые мечты сбывались! Кинокефалов кивал умной пёсьей башкой, поглядывая на наши превращения.
– Ничего, ничего, – он посчитал своим долгом утешить нас, – как только вы приведёте сюда новеньких, сможете на какое-то время вернуть человеческий облик.
Новых? Сюда? Ни за что! Я Макс, ничем не примечательный менеджер среднего звена, напишу огромное письмо-предостережение, прикреплю его к тому странному забору, чтобы любой неосторожный прохожий поскорее уносил отсюда ноги!..
В зрачках миндалевидных глаз Кинокефалова при ярких оранжевых бликах костра я увидел сиреневые тени, почувствовал, как четыре ушка вырастают из моей головы, на том месте, где был мой среднестатистический лоб, вырастает могучий розовый рог, а затылок оттягивает всё удлиняющаяся бесконечная коса, как у принцессы Рапунцель… Скорее! Мне надо всё успеть записать, пока сиреневые лапы ещё слушаются меня. Я – добрый Лунтик! Что там я ещё представлял? Скоро у меня появятся жабры, как у Ихтиандра, и мне придётся искать водоём…
Люди! Не ходите сюда! Не представляйте себе всякий нелепый бред! Зафиксируйте одну единственную мысль, если случайно пойдёте туда-сюда через поле нелепых желаний: «Человеческая оболочка – это лучшее, что есть на свете!» Со мной согласен гриб-граммофон Серёга, прожорливый качок-котяра Лёнька и десятки несчастных, что сидят сейчас у костра в сумеречном лесу на ***километре.
Макулатура
– В общем, с желаниями надо осторожнее быть, – завершил Саня историю Макса и его друзей.
Помолчали. За окном вечерело. Небо обложили дождевые тучи. Ветер налетал порывами, завывал, играл поломанными ставнями, хозяйничал на чердаке. Или это не ветер?
– Витёк, что это у тебя на чердаке? Или кто? – поинтересовался Арсений.
– Дед, наверно, – вяло пошутил друг.
Внезапно наступила тишина. Какофония звуков замерла. Наверно, дед прислушивался. А наследник избёнки продолжал:
– Дед всегда был махровым материалистом, ещё интеллектуалом. Выписывал журналы «Наука и жизнь», какие-то книги по искусству, архитектуре. А на старости лет заявил, что он агностик и находится в поиске истины. Выписал журнал «Наука и религия», стал какие-то странные книги выискивать, с какими-то подозрительными людьми общаться. Бабка, шутя говорила, что чокнулся на пенсии. После его кончины столько макулатуры осталось…
– Извини, Вить, за нескромный вопрос: а как он помер?
– Помер? Полез на чердак за какой-то книгой, вскрикнул там громко да помер. Всё бы ничего, но бабке тогда показалось, что он кричал: «Кто ты?» Она и не думала, что помер, предполагала, что он опять сам с собой беседует. А его всё нет и нет с чердака. Полезла она кое-как наверх, а он уже остывать начал…
Снова помолчали, привыкая к этой мысли. Казалось, что тишина вокруг звенит и друзья одни во всём мире… Витёк со вздохом нарушил молчание:
– Родители всю дедову макулатуру сдали за деньги. Думаю, зря. Я вот успел оставить несколько больших книг. Во-первых, они явно дороже, чем цена за килограмм бумаги, и, во-вторых, в одной из книг нашёл я кое-что интересное. Саня свою историю рассказал, будем считать, что эта от меня. Двигайтесь ближе…
Друзья придвинулись ближе к хозяину, к печке и склонились над старенькими рукописными желтоватыми листочкам в клеточку.
И мы, уважаемый читатель, заглянем в эту необыкновенную историю!
Дочь Архитектора
Эти записки я оставляю, как доказательство реальности истории, произошедшей со мной. Может, кому-то она послужит уроком. А я уже не смогу наслаждаться искусством и жизнью, как прежде, поэтому принимаю единственное, как мне кажется, верное решение… Но обо всём по порядку.
Экскурсовод что-то уныло повествовал об особенностях усадьбы, хранящей в своём ансамбле черты эпохи рассвета русского классицизма, о золотом веке русских усадеб. Слушать ответственного работника было всё тяжелее, хотелось примоститься на одном из золочёных диванчиков и подремать. Я решил отстать от группы и самостоятельно осматривать прекрасную усадьбу.
Здание, действительно, выглядело величественно, и одному было гораздо удобнее наслаждаться размахом архитектурного гения. Кстати, легенда об авторе размещалась на отдельном стенде. Очень она меня взволновала! Радуясь своей независимости от группы, я надолго зачитался информацией, представляя, как это было…
Гениальный архитектор был за какие-то прегрешения заточён в темницу. Один богатей прознал об этом и пообещал свободу мастеру, если тот построит небывалую, невиданную по красоте, мощи, размаху, величию и великолепию усадьбу, чтобы даже царские особы желали в ней останавливаться. Архитектор своё обещание выполнил, а богатей – нет. Обычное дело, казалось бы, но что-то не давало покоя. Может, финал этой истории? В отчаянии бедный архитектор покончил с собой, перед тем прокляв весь род богатея и владельцев этой усадьбы…
Убранство комнат я осматривал бегло и невнимательно, больше размышляя о легенде. Но в одном из залов меня привлёк портрет девушки! Словно ожившая безысходная грусть – так можно было бы охарактеризовать её образ: васильковые глаза, болезненно-бледный цвет лица, печальная, даже какая-то скорбная полуулыбка; плечи и волосы под прозрачным воздушным покрывалом, которое растворяется в общем фоне картины. Это был не портрет, а какой-то неземной лик… Табличка под портретом: «Портрет неизвестной. Автор неизвестен»!
Так простоял я долго, пока кто-то из сотрудников усадьбы вежливым покашливанием не намекнул, что пора на выход.
Усадьба – это ведь не только здание, но и огромный парк, хозяйственные постройки, заросший пруд, скамеечки, ротонды, скульптуры и прочий антураж. Я брёл по дорожке, которая, как мне казалось, вела к пруду. От проторённой экскурсантами дороги вбок сворачивала еле приметная узенькая тропинка. Я не особый любитель приключений, но эта тропа прямо манила! Здраво рассудив, что заблудиться в огороженной усадьбе невозможно, я свернул на примятую траву. Она петляла между кустов и раскидистых старых деревьев, рождая образы дам и кавалеров, которые могли уединяться здесь; а, может, кто-то из великих писателей, будучи в этом городе проездом, бродил по этой тропе и вдохновлялся на создание знаменитых романов.
Неожиданно раздался резкий крик птицы, я вздрогнул! Тропа вывела на ветхий мостик через слабенький ручеёк, потом заметалась, словно пытаясь спрятаться, но на меня уже напал азарт исследователя! Я очутился перед небольшим гротом. Поросшая густым мхом кирпичная кладка кое-где откололась, но в целом сохранила стиль, присущий усадьбе. Вероятно, грот был частью основного здания, может быть, тайным выходом. Я заглянул внутрь, в лицо пахнуло затхлой сыростью.
Есть у меня странная особенность: глаза мои больше любят тьму, нежели свет, и быстро привыкают к мраку. Сильно пригнувшись, я шагнул в темноту грота. Какое-то время пришлось идти согнувшись. Но вскоре верхний свод увеличился, и я выпрямился в полный рост. Показалось мне, что рядом кто-то тяжело вздохнул. «Кто здесь?» Ответа не было! Мои уши явно различили звуки капающей воды. Может, конденсат, как в пещерах? Я уже догадался, что нахожусь в тайных подвалах усадьбы, о которых тоже упоминалось в легенде. Нелёгким трудом подневольных людей были созданы подземные катакомбы, где многие из них нашли свою погибель. Я провёл рукой по стене, она была влажной со странным запахом, как будто железа. Я поднёс руку к глазам, пальцы мои были испачканы кровью! Я оглядел внимательно стены… О, ужас! Они сочились кровью. Я не мог ошибиться, кровь проступала сквозь трещины кирпичной кладки. Вздохи и стоны стали отчётливее. Казалось, что подземелье ожило для того, чтобы стенать и мучиться.
Различив в нише голубоватое свечение, я двинулся туда. Конечно, мне было страшно, но у меня и мысли не возникало повернуть обратно. Мне казалось, что здесь меня кто-то ждёт! В нише я разглядел небольшое существо, обросшее волосами и покрытое струпьями. Приглядевшись, я понял: небольшой рост от того, что существо стоит на коленях, а ноги его плотно обвивают корни, поросшие мхом и покрытые плесенью. Руки существа оставались свободны, и ими он неустанно раздирал себе грудь и лицо. Из глаз его обильно текли кровавые слёзы…
Я не сомневался, что передо мной призрак.
– Рискну предположить, что Вы и есть архитектор?! – обратился я к существу.
– Господь простил меня! – простонал он. – Ты видишь меня! За несколько столетий моих мучений Он послал мне тебя! Ты поможешь мне искупить грех?
– Если это будет в моих силах, – с трепетом отвечал я.
– Я спроектировал красоту с изнанкой чудовища! У хозяина сразу был план – прорыть длинные подвальные туннели. Здесь он умерщвлял неугодных, погубил много народу. Их кровь и на моей совести. Но это ещё не всё!
– Знаю, Вас обманули! Обещали за работу свободу, но не сдержали слово. А за что же Вы были в тюрьме?
– Грех мой был корыстолюбие, преступление – растрата казённых денег. Хотел, чтобы дочь моя ни в чём не знала нужды.
– Так у Вас была дочь? А на стенде в легенде я не прочёл о ней. Может, не дочитал?
– Не ведаю я про стенды. А знаю, что хозяин отнял у меня не только призрачную, обещанную за труды свободу, но он забрал и мою любимую дочь. И её тоже обманул!
– Вы ведь наложили на себя руки?
– Да. Великий грех – отчаяние! А перед тем я проклял всех владельцев усадьбы. Откуда мне было знать, что хозяин обольстил мою красавицу, и она родила ребёнка. Жениться на ней он, конечно, не стал, а вот мальчика забрал в свою законную семью. Так мой внук тоже стал владельцем усадьбы. Получается, что я проклял своих потомков!
– А как же дочь? Она ничего не знала о Вас?
– Он обманул её! Сказал, что я уехал по делам, чтобы обустроиться на новом месте и потом приехать за ней… А меня уже на свете не было! Доченька моя, конечно, потом всё поняла и… утопилась в пруду.
– Откуда Вы это узнали?
– За пределами земной жизни знаешь больше. Первые годы я молил о том, чтобы снять проклятие со своих потомков. Все они, кто так или иначе соприкасался с усадьбой, жили недолго и очень несчастливо. Потом усадьба перестала принадлежать кому-то одному, но в ней постоянно происходит что-то неприятное, поэтому хорошие работники в ней не задерживаются.
– И что же надо сделать? – взволнованно спросил я.
– Надо, чтобы моя кровь попала к дочери! – тяжко простонал Архитектор.
– Но ведь Вы – призрак! Откуда у Вас кровь?
– Ты видишь кровавые слёзы на моём лице? Собери их! И отнеси в пруд! Больше ни о чём тебя не прошу. Если ты нашёл меня и увидел, значит надо мной смилостивился Господь!
Порывшись в карманах, я нашёл пузырёк с остатками таблеток валерианки, которые принимал иногда от нервов. Остатки медикаментов я ссыпал в карман, а пузырёк протянул архитектору. Запнувшись о корень, которыми были обмотаны его ноги, я неловко опёрся на стену и порезался об кирпич…
– Вот и всё. Иди, – печально произнёс Архитектор.
Из ладони моей сочилась кровь. Я взял пузырёк и уже не мог понять, моя ли кровь накапала туда или же это кровавые слёзы Архитектора? Да, и была ли эта встреча? Может, морок от метана или радона? Что там скапливается в пещерах? Углекислый газ?
Выйдя на знакомую тропинку, я продышался, вытер руку. Кровь никак не останавливалась. Пришлось оторвать низ рубашки и перевязать руку…
Пруд я нашёл без труда. Присел на берегу. Я ощущал себя обессиленным и опустошённым. (Не забыть обработать рану, чтобы не было заражения). Не заметил, как задремал. Когда очнулся, уже вечерело… Рядом со мной сидела девушка с васильковыми печальными глазами и бледным лицом, поверх её головы и плеч – прозрачная воздушная накидка. Она не двигалась и не отводила от меня свои волшебные глаза… И я утонул в этих глазах!
Механически протянул измазанный кровью пузырёк из-под валерианки: «Это Вам!»
Дурак! Девушкам цветы дарят, а не пузырьки с кровью! Но она не смутилась, не рассердилась, не усмехнулась, лишь продолжала неподвижно сидеть и смотреть мне в самую душу. В глубине васильковых глаз плескалась неизбывная печаль… Догадка осенила меня! Это девушка с картины «Портрет неизвестной. Автор неизвестен», это дочь Архитектора!
Я готов был сидеть так бесконечно. Лёгкий туман опустился на пруд, девушка казалась сотканной из этого тумана… Я вздрогнул! Неожиданный хруст веток нарушил очарование тишины, из зарослей вывалился охранник:
– Нарушаете! Мы уже два часа, как закрыты! Посетителя не досчитались, меня послали по кустам везде лазить! А он тут у прудика дремлет! Пьяный что ли? Или плохо тебе? Олух царя небесного!
– Ах, оставьте! Я не пьян и не болен. Я ещё чуть-чуть здесь посижу, позвольте?
– Ну, точно олух очарованный! Завтра придёшь заседать. А сейчас изволь – на выход! – сурово приказал охранник.
– Я только попрощаюсь…
– С кем? Со мной? Так я уж тебя до ворот доведу. Поднимайся!
Я обернулся. Девушки, конечно, уже не было. Размахнувшись, я ловко закинул пузырёк подальше в пруд. Охранник грозно заворчал, и я поплёлся за ним.
Я безумно влюблён! В дочь Архитектора! Эти записки я оставлю, как доказательство подлинности произошедшего. Как раньше, я уже жить не смогу. Утром я снова пойду в усадьбу, к пруду, к ней! У неё не только моя кровь, но и моя душа! Я иду к тебе навсегда, дочь Архитектора!
«Дятловцы»
Дождь утих. Ночь накрыла своими тёмными крыльями землю, таинственный мрак окутал маленькую избушку, где три друга задумались каждый о своём: о превратностях любви, о несбыточных желаниях.
– Это ведь не дед написал? – поинтересовался Саня.
– Думаю, нет. А то бы ему бабка половником зарядила за васильковые глаза. К нему разные личности ходили. Вот в одной из их книг и затерялось.
В избушке у печки стало уютно. Подкинули в печку дров, задремавший было огонёк вновь оживился, освещая мрачные углы…
– Хорошо, Витёк, у тебя в бабкиной избушке, – изрёк молчавший до того Арсений, – всё-таки не на улице в непогоду. А вот зимой в тайге в палатке…
– Знаем, знаем! Группа Дятлова – твой конёк. Добрался хоть до истины, что там было?
– Версий много. Но я даже не о них, а в целом о загадочности Уральского края, окутанного легендами и тайнами. Одна из версий – «мансийская». Холат Сяхль, где всё произошло, означает «мертвая гора» или «безмолвный пик», а гора Отортен с языка манси – «не ходи туда». Есть такие места на Урале, куда при всём желании ходить не следует.
– А что будет, если сходишь? Помрёшь загадочно?
– Не обязательно вовсе. Просто потеряешь себя.
– Как это?
– Были мы недавно в тех краях. Сейчас как раз время моей истории. Вот я вам и расскажу, как мы с братом и одним странноватым приятелем съездили в места детства. После этой поездки мы и сами не понимали, кем стали! И сны, и видения давали понять, что это уже не мы. Но обо всём по порядку…
Да, дорогой читатель, в следующей истории останутся вопросы без ответов, ведь древние Уральские горы хранят много тайн и загадок.
Где мы? Кто мы?
Мы вышли на гравийную дорожку. Ветер раскачивал верхушки деревьев, они поскрипывали, словно договариваясь с нами о сохранении тайны. Но мы понимали, что прежними уже не будем…
Меня звали Арсений, брата – Тимофей. Много лет назад родители увезли нас из маленького уральского городка в среднюю полосу. Как-то, планируя очередной отпуск, поняли, что в тёплые страны поехать не светит, значит развиваем внутренний туризм – на Урал. Вам, нашим друзьям, идея понравилась, но по факту все вы оказались чем-то заняты, лишь вольный художник Макс увязался за нами. Был он худощав и, как многие творческие личности, «на нерве». Другом его назвать было сложно, так приятель, но очень уж просился с нами.
Летели мы неплохо, при посадке любовались из иллюминатора первозданной красотой таёжного края. Макс что-то черкал в своём блокнотике. Я тихонько заглянул, что он там пишет: «Сверху небольшие озёра, бликующие в свете лучей, напоминали глаза; хвойный лесной ковёр имел сходство с ворсом или шерстью огромного неведомого зверя; а небольшие населённые пункты блошками скакали по его шкуре… На миг показалось, что этот зверь угрюмо посмотрел нам в глаза, и мы ощутили себя песчинками, летящими между мирами». Складно у него выходило!
Поселились в трёхместном номере небольшой дешёвой гостиницы. А другой там и не было!
− Это мышь! Дохлая мышь! Я не хочу ночевать в одном помещении с покойной мышью! – истерически верещал Макс, обнаружив у порога маленький серый трупик.
− Не надо орать. А мышь надо похоронить в ближайший мусорный бак, − немногословный Тимофей попытался успокоить Макса.
Тимофей у нас айтишник, потому мыслит практично и лишнего не говорит.
− Это жертва Йоли-Торуму. Шутка! – озадачил я Макса.
Неожиданно за окном раздался раскат грома.
− Если ночью будет дождь, то дорога размокнет, и путешествие не получится, − продолжил гундеть наш друг.
− Может, стороной обойдёт или просохнет. Мышь, видимо, я буду прибирать? Располагаемся, − резюмировал я
В маленькой провинциальной гостинице мы готовились к большому путешествию на Шайтан-гору. Вообще-то Шайтан – чёрт на языке тюркских народов, поэтому название места, где их соседи – манси проводили свои ритуалы по жертвоприношению начинались с упоминания чёрта: Шайтан-камень, Шайтан-гора… Манси, которых русичи называли вогулами, проживали на севере Урала. Название «манси» означает человек, а «вогул» – чужак, дикарь. До насильственной христианизации столицей Мансийского княжества был город-крепость на слиянии рек Таут (Тавда) и Поллум (Пелым). Поклонялись они Номи-Торуму – верховному богу, миром нижних богов правил Йоли-Торум, а ещё матерью нижнего мира была Сорни-эква – знаменитая Золотая Баба. Шайтан-гора являлась одним из жертвенников манси, где у капища проводили они свои ритуалы.
Эту информацию Макс обнаружил в Интернете и выразительно нараспев зачитывал нам. Там ещё много интересного было о Шайтан-горе. Я вспомнил о гражданской войне, о тропическом урагане, случившемся в начале 50-х, а Тимофей сурово добавил, что Уральские горы периодически сотрясают землетрясения, может, и нам повезёт. Да, как такое можно пропустить, когда путешествуем совсем рядом! Поэтому, завершив операцию «жертвенная мышь», стали устраивать первый ночлег на новом месте.
− И обязательно запомнить каждому свой сон! Завтра с них и начнём, – философски изрёк Макс.
− Это ещё зачем? – возмутился Тимофей, готовясь основательно углубиться в свои коды.
Макс насупился. Он частенько впадал в мистицизм и иногда стеснялся этого.
− На новом месте приснись жених невесте или невеста жениху, − постарался я сгладить неловкость.
Ночь выдалась тревожной. Может, из-за отдалённых раскатов грома, а может, из-за продавленной гостиничной кровати. Под утро гром слился со стуком в дверь – ломился какой-то потерявшийся мужик. Со словами: «Где я? Где мы? Кто вы?» он обвёл полубезумным взглядом нас, подскочивших и ошарашенных, затем заполошно удалился, не оглядываясь и не извиняясь.
− Ну, раз уж спать больше не представляется возможным, приступим к пересказу сновидений, − улыбнулся я, опережая Макса.
Сон Макса.
Вижу пляж, ка котором отдыхают беспечные люди. Они одеты немного странно, словно по-старому. Возможно, я – засланный в прошлое агент? Пытаюсь понять год, надеюсь, что 1960-е. Но у людей становятся тревожными лица. Вижу плакат с надписью 1952. Ловлю себя на мысли, что до 1953 надо дотянуть, чтобы не загреметь за агентурную деятельность… Пляж начинает заливать водой. Иду в штаб – доложить о прибытии. Пока ожидаю в приёмной, вижу на стене календарь с необычным рисунком, год на нём замазан. Но рисунок, что-то напоминает… Это мои рисунки! Спрашиваю, кто создал их и можно ли ещё увидеть рисунки? Мне гордо отвечают: автор – легенда нашей истории. Хочется продолжить диалог, но внезапно одна из картин с грохотом падает…
