Земля — Венера — Земля

Во дворике ветер дунул в лицо президента и обсыпал его прошлогодней листвой, сдутой с крыши трансформаторной будки, как бы преграждая путь, как бы предостерегая, однако это непредсказуемое и неординарное движение воздуха мгновенно улеглось - день был тёплый и солнечный, и ничто не предвещало бури. Норье успел сделать три шага вперёд, не убирая трубки от уха и собираясь прокричать ещё какую-то угрозу.

- Славик… - услышал он нежное женское не только из динамика мобильного телефона, но и у себя за спиной, - я обязательно поплачусь, но потом. А сейчас дай-ка ты меня поцелуешь.

Президента клуба бросило в дрожь, он в ужасе обернулся - но способности анализировать происходящее и распоряжаться собой оставили его на доли секунды раньше, чем он успел рассмотреть оригинальный источник голоса, и всё дальнейшее происходило с ним вне пределов его силы воли и сознания.

Глава 18 - Расслоение Спиридона (чтение).

Блеснул и погас последний лучик заката, искрившийся на золотой маковке церкви Троицы Живоначальной, расположенной на территории бывшей усадьбы Троице-Лыково и возведённой ещё в семнадцатом веке строителем-подрядчиком Бухвостовым по заказу стольника Нарышкина на высоком берегу Москвы реки. Лесопарк Серебряный Бор на противоположном низком берегу, ещё часа два тому назад щедро освещенный жарким июльским солнцем, потемнел, размазался и растворился в вечерних сумерках. За густой чащей лесопарка - памятника природы регионального значения и особо охраняемой зелёной территории - возвышалась подсвеченная красная арка Живописного моста с вантами и подвесной эллипсоидной капсулой, где планировали со дня на день открыть дворец бракосочетания, но каждый раз откладывали из-за проблем её устойчивости, а это давало Нитшину повод отнекиваться каждый раз, когда очередная его пассия ставила вопрос ребром, а не пожениться ли, что сочетаться законно он будет не иначе как только там, надо лишь немного подождать. Над Большим Строгинским затоном восходила почти полная луна, и последователи Куинджи могли бы рисовать свои бессмертные пейзажи, если бы не источники искусственного освещения: близлежащий жилой комплекс Алые Паруса, несколько дальше развернувшийся деловой центр Москва-Сити, торчащие тут то там шпили высоток, сталинских и новосталинских, совсем вдали еле различимый стержень Останкинской башни, подсвеченный триколором, и просто всюду по сторонам жилые комплексы самых разных форм и расцветок и, конечно, гигантские трубы ТЭЦ с красными фонарями - огни большого города, в трёх словах.

Спиридон Алексеевич стоял на балконе квартиры на четырнадцатом этаже, в которой он жил с давно вышедшей на пенсию мамой, драматически курил и с неподдельным интересом поглядывал то на расставленные вдоль дорожек маленького парка под домом фонари, льющие снизу смягчённый свет, то на луну, нависшую над тёмной грядой деревьев у берега над затоном, и продолжал беседовать сам с собою.

Беседу эту с собой он начал сразу на выходе из вытрезвителя и теперь никак не мог остановиться. Проскочившая в монологе следовательницы фамилия юного заведующего лабораторией в Йельском университете словно первая упавшая костяшка в День домино, на котором Нитшину довелось однажды побывать, ясно выстроила в памяти астронома всю цепочку событий страшного позавчерашнего вечера. К тому же, он расслышал всё сказанное по телефону Анфисе Туманской её сослуживцем, успел поискать в интернете, что же это за пуля такая, и подумал, что попал в чудовищнейшую передрягу.

По пути на железнодорожную станцию Нитшин уже представил себе, как его вызвали в соответствующее учреждение, как, сидя на стуле в кабинете, он просит карандаш и бумагу, и, оставленный один на один с белыми листами, придвигается ближе к столу, нервно потирает руками и пишет:

«Следователю по особо важным делам от доктора астрономических наук Спиридона Алексеевича Нитшина. Объяснительная. Поза позавчера вечером после защиты докторской я приехал с покойным Ю. Р. Цоем в парк Царицыно, чтобы отметить это радостное событие …»

И так, пока ехал он в электричке, после в метро и до дома на автобусе три остановки, которые он всегда проходил от метро пешком, он вспомнил всё с подробностями и написал мысленно объяснительную на семнадцать страниц. И вот, теперь стоя на балконе и выкуривая сигарету за сигаретой, он сам себе разыгрывал сцену, как возвращается в кабинет следователь, прочитывает всё это, набирает код на сейфе в кабинете, достаёт оттуда довольно объёмистую папку, на обложке которой крупными буквами выведено «Нитшин С. А.», подкрепляет эти девять листов в конец папки, кладёт её обратно в сейф, запирает его на дополнительный ключ, и говорит: «Безлепица какая-то, не ездят покойники и не отмечают… Хорошо, что инициалы не совпадают, а то любой мог бы подумать, что вы с рок-композитором собирались праздновать свой триумф… Написать надо было: «… с Ю. Р. Цоем впоследствии покойным» или: «С Цоем, которого застрелили, не рок-композитором…» А ещё лучше, надо было начать сразу с чего-то очень сильного, чтобы немедленно привлечь внимание читающего, например, с того, как Иешуа Га-Ноцри объясняет Томе Иуде и Иуде Ишу Крайота устройство Вселенной, и для убедительности нарисовать четырёхмерную сферу с трёхмерным пространством в виде её поверхности... Но не это важно... А важно то, как вы собираетесь дальше-то жить и работать с таким выгоранием???» В воображении своём Спиридон Алексеевич испытывал то, что почувствовал бы, допустим, телёнок, глядя на мясной прилавок в супермаркете.

С сигареты, которую Нитшин, глядя отрешённо вдаль перед собой, держал над пепельницей, упал светло-серый длинный столбик пепла. Когда наконец-то Спиридон захотел затянуться и поднёс то, что осталось от сигареты, к губам, то был вынужден вытащить из лежавшей рядом пачки новую, а остаток предыдущей бросить в пепельницу, ибо от плотно набитой табаком бумажной палочки остался лишь фильтр, пока несчастный астроном проговаривал с выражением негромко вслух монолог, перевоплощаясь в следователя.

Прикуривая от любимой зажигалки Зиппо, которую друзья скалолазы, пятнадцать лет тому назад подарили ему на день рождения, он оставил театрально обыгранный образ следователя, вернулся к самому себе и продолжил:

- Почему, собственно, я так взволновался из-за того, что Цоя кто-то застрелил? - рассуждал доктор астрономических наук. - В конечном счете, ну его к горизонту событий! Кто я, в самом деле, троюродный племянник ему или зять родной? Если как следует профильтровать эту тему, выходит, что мне, в сущности, даже и не следует особо удивляться, что он кому-то мешал. В самом деле, мне о нём столько всего известно, что как бы самому не превратиться в покойника.

- Да уж, после такого Ералаша в банкетном зале точно подумают, что ты что-то знаешь, - заговорил внутри Спиридона, кто-то похожий на следователя. - А на самом деле ты знать ничего не знаешь и ведать ничего не ведаешь, а поддаёшься слухам. Да ничего, кроме того, что Цой был требовательным к студентам и о его работах, находящихся в открытом доступе всех до одного, ты ничегошеньки более не знаешь.

- Как ты мог так легко согласиться на эксперимент с отталкивающей гравитацией? Ты - осмотрительный в плане всяких там экспериментов? - вмешался в разговор кто-то третий, голосом полным горечи и укоризны. - Ты должен был вместо того расспросить у Эльфштейна подробности устройства Вселенной, а ты наехал на него. Нельзя так!

- Но-но-но, - вдруг сурово сказал где-то, не то в подсознании, не то наяву, Спиридон позавчерашний Спиридону настоящему, - он столько всего сказал непристойного и оскорбительного! Как же не наехать?

- Правдой нельзя оскорбить, - возразил Спиридон настоящий Спиридонам прошлым и добавил, - теория без практики слепа, пришлось согласиться на эксперимент.

Он как раз докурил сигарету и надолго задумался, а затем позвонил сестре. После коротких приветствий и недолгих расспросов Нитшин признался:

- Мне срочно необходима психологическая помощь. Не по телефону.

- Я не могу. Я же теоретик. На Мясницкой есть офис круглосуточного психолога. Я скину тебе адрес смской. Маме позвоню и подтвержу, что ты не опохмеляться поехал, а по делу.

Четверть часа спустя Нитшин сидел на заднем сидении в такси и, оценивая всё произошедшее за последние два дня и вообще всю свою жизнь, готов был зарыдать от жалости к себе. А ещё через полчаса он сидел в кресле в приёмной психолога, напротив журнального столика и двери в кабинет, в который его должны были вызвать, либо сразу после того, как оттуда выйдет предыдущий посетитель, либо после того как не опоздает и пройдёт перед ним пациент по записи, либо после того (секретарь так и сказала, что специально будить его никто не будет) как сам проснётся и пройдёт следом за пациентом по записи, или вместо него, тучный пациент, спящий сидя в кресле от Нитшина справа. Так Спиридон Алексеевич просидел минут пять, когда входная дверь в приёмную отворилась и в проёме возник, очевидно, тот самый, по записи. Он был стройного телосложения, чисто выбрит, одет в синий спортивный костюм, у молнии которого ручка бегунка была выполнена в виде малюсенькой ракетки для настольного тенниса. Он посмотрел на Нитшина с непредвзятым удивлением, развёл руками, демонстрируя крайнее изумление, причём в правой руке он удерживал маленький термос, и обратился к астроному так, будто они были давно знакомы:

- Я вас приветствую! Тебя-то самого что привело сюда, друг любе