Вчера растаял снег

Семёныч приподнялся, упёрся спиной в стену подвала. Выщербленная временем острая кирпичинка больно вонзилась в тело. Он подвинулся, устроился поудобней, поправил шинель, которой укрывался, достал из кармана недописанное письмо, положил рядом помятую от длительного ношения, слегка пожелтевшую фотографию жены с младшей дочкой и принялся дописывать. Надо всё ж таки придать посланию домой более оптимистическое окончание. А то негоже так. Ещё раз перечитал написанное. «Да, не дело, – решил, – сейчас заверну что-нибудь про победу, про то как после войны заживём, дружно и радостно, как внуков растить будем. Ведь дом цел, город не в развалинах лежит, не чета другим. Жизнь после войны лучше будет. Да, вот так и надо, оно хорошо выйдет».

– Ефрейтор Стариков, на выход! – вдруг раздался чей-то голос со двора. Молодой такой, совсем юный, цыплячий голосок.

«Нагнали пацанов чуть ли не двадцать восьмого года рожденья! Им ещё за мамкины юбки прятаться, а туда же! Разрабатывают командные интонации, едрёна кочерыжка!» – выругался про себя Семёныч, а вслух на всякий случай поинтересовался:

– Чего там? Кто вызывает?

– Начальник штаба вызывает, товарищ ефрейтор.

В лазе показалось тонкое мальчишеское лицо того самого солдатика, что недавно стоял на карауле у штабной землянки и прятал в рукав самокрутку, увидев Семёныча.

– А чего надо, не знаешь? – спросил Семёныч и тут же понял, что сморозил глупость. Кто этому пацану докладывать будет?

– Не знаю, товарищ ефрейтор, только там суматоха какая-то пошла, – солдатик совсем по-детски поковырялся пальцем в носу и продолжил, – комбат без конца по телефону надрывается, начштаба с помощником носятся как угорелые.

– Ясно, иду, скажи, щас буду, уже бегу, – пробормотал Семёныч и стал натягивать сапоги. «Никак началось, что ж, того и следовало ожидать, недолго музыка играла! Вот так вот, Петруха, и радоваться! Чему? Войне конец вот-вот, а мы… Тьфу ты» – зло сплюнул батальонный писарь Стариков и поспешил в штаб.