Тренер

— Я Катя Москалёва. А тебя как зовут?

— Дина Семёнова.

Как-то сразу завязался абсолютно непринуждённый разговор — о музыке, книгах, учёбе, друзьях. Правда, о друзьях рассказывала в основном Катя, а Дине на эту тему сказать оказалось нечего. Надёжных подруг она не приобрела ни в классе, ни в школе. Скорее, наоборот — с самого начала обучения столкнулась с необъяснимой травлей со стороны одноклассников. Или, как нынче модно говорить, с буллингом. Слово новое, а суть старая, как мир: коллектив нашёл козла отпущения и не упустил случая.

В голове невольно возникали грустные мысли: разве виновата она в том, что родилась с плохим зрением? И отчество Адольфовна она ведь тоже не сама выбирала. В те годы имя Адольф ещё не успело окончательно стать проклятием, но в школьном дворе и без того хватало поводов для издёвок — толстых очков на пол-лица уже достаточно. Но это было лишь полбеды. По-настоящему тяжело воспринималось другое: никто не хотел с ней дружить. Некому было излить душу, поплакаться в жилетку. Хорошая успеваемость по всем предметам только отталкивала не очень старательных учеников, добавляя им какой-то завистливой злобы — мол, отличница, выскочка, зазнайка. А первоклашке просто хотелось общения. Даже мама, самый родной человек, не могла заменить подружки-погодки — с ней можно пошептаться о вещах, в которых взрослые «ничего не понимают». Тем более что Маргарита Борисовна, будучи директором картинной галереи, целые дни проводила на работе, оставляя на попечение дочери младшего брата Юру. А он нуждался в постоянном внимании и заботе. Так что к очкам, отчеству и травле прибавилось ещё одно бремя — роль няньки, навязанная обстоятельствами, а не склонностью.

Издевались, впрочем, не только над Диной. Жажда унижения тех, кто не может ответить, ненасытна — как и любая другая жажда, утоление которой лишь разжигает её. Дина давно заметила: чаще всего нападают те, кому дома достаётся. Мальчишка, которого отец вечером избивает, наутро ищет того, кто слабее, — и находит. Вчерашняя жертва сегодня становилась палачом — круг замыкался, и разорвать его, похоже, способен не каждый. Дина поняла это сама, без учебников, наблюдая за одноклассниками изо дня в день. Жертвой мог стать любой — не обязательно очкарик с нелепым отчеством. Просто тот, кто не сможет ответить. Физический недостаток — лишь удобный повод; при его отсутствии агрессоры найдут другой. Девочка видела, как находили.

Хуже всего приходилось не самим жертвам — тем, кто стоял рядом. Ученица замечала это по своим одноклассникам: те, кто не участвовал в травле, но и не вмешивался, ходили с потухшими глазами. Они боялись оказаться следующими — и потому молчали, а молчание съедало их изнутри. Некоторые, не выдержав, присоединялись к нападавшим — не от злости, а от страха. Это был самый понятный, хоть и постыдный инстинкт самосохранения. Другие просто отворачивались — и потом не могли смотреть в зеркало. Ребёнок, который день за днём смотрит, как издеваются над его одноклассником, и не может ни вмешаться, ни убежать, получает рану не меньшую, а порой и большую, чем сама жертва. Это Дина знала наверняка — потому что сама была и жертвой, и таким вот свидетелем, и разницы между двумя ролями почти не чувствовала.

Взрослые, как водится, были заняты. Учительница видела — откровенно видела — и отворачивалась. Мама целыми днями пропадала на работе. Брат далеко. Дина замкнулась в себе, не ища поддержки ни у кого. То, что она испытывала каждодневно, выдержит не каждый взрослый. Но душа её не черствела. Сочувственно, без тени злорадства смотрела она на то, как страдали и другие. Толстых мальчишек в классе шайка издевателей колола иголками, а маленького, щуплого Алексея Крайнова силой запихивали в парту — туда, где должны помещаться только учебники. Многие дети сломались под этим непосильным давлением. Но Дине повезло. Забегая вперёд, можно сказать: спасли её от серьёзнейших душевных травм восточные единоборства.

Легко понять душевное состояние девчонки-подростка, которая — пусть на несколько часов — встретила взрослую девушку, не пытавшуюся возвыситься, унизить или уколоть. Для Дины, привыкшей к тому, что любой контакт оборачивается болью, это было само по себе чудо. Минуты летели одна за другой, словно птицы, уносящиеся в осеннее небо. Но Дина не замечала времени — так поглотили её новые впечатления и встреча с Катей. Однако судьба распорядилась иначе: внезапно объявили посадку на поезд подруги. Обмен адресами, тёплые объятия, словно между давними подругами, и Катя, с влажными от эмоций глазами, умчалась к своему вагону, крикнув на прощание:

— Ты только обязательно пиши. Не забывай меня.

— Не забуду, — донеслось в ответ, когда поезд уже тронулся.

Оставшиеся полчаса Дина провела в каком-то полусне-полуяви. Впервые в жизни она ощутила, как это — иметь настоящую подругу: искреннюю, открытую, с которой можно быть самой собой. Эти мысли не покидали её и в пути домой. Первое, что сделала девушка по прибытии — села за письмо своей новой подруге. Переписка завязалась быстро и непринуждённо. Каждый день Дина с замиранием сердца проверяла почтовый ящик в надежде увидеть знакомый почерк. Все письма хранила бережно, под бельём, считая их чем-то глубоко личным, не предназначенным для чужих глаз. Но однажды почта перестала приносить вести от Кати... Неделя тишины, вторая... И наконец — конверт с родным обратным адресом, но чужим, незнакомым почерком.

Дина читала слова, и они не складывались в предложения. Сердце замерло в ожидании чего-то чудовищного, непоправимого. «Здравствуй, Дина. Пишет вам воспитатель общежития, где проживала Катя. Письмо ваше пришло 4.02.90, а в это время Кати уже не было в живых. Вот такое у вас и у нас горе…». Словно выстрел прогремел над ухом — и невидимая пуля прошила грудь насквозь. Дина впала в оцепенение: мозг отказывался принимать информацию, она ничего не понимала. Перечитывала снова и снова, надеясь уловить суть — и не могла. Строчки сливались, слова переворачивались, становились неразборчивыми, словно написанные на чужом языке.

«Поехали они в Тулу 2.02.90 домой, вместе с подругой Ниной Шайкиной. Приехали ночью, около трёх часов. Нина осталась на вокзале, а Катя вышла на привокзальную площадь — посмотреть машину. Спустя некоторое время вернулась с молодым человеком: прекрасно одетым, симпатичным. Подошли к Нине, и он спросил, куда ей ехать. Та ответила. Незнакомец предложил её подвести, по пути подбросив Катю до дома. А Нине нужно три часа ехать на автобусе. Несмотря на это, она отказалась. Словно почувствовала какую-то опасность, исходившую от молодого человека. Катя же решила ехать — не захотела сидеть на вокзале, дом-то совсем близко. Она и этот молодой человек ушли, а Нина, дождавшись автобуса, отправилась домой.

В воскресенье они должны были ехать из Тулы в Ангарск. Нину родители на своей машине привезли к Кате домой — билеты на обратный проезд поездом всегда оставались у Кати. Только тут и выяснилось, что Катя пропала. Бросились по подругам — потом в милицию… Оказалось, погибла она страшно: изрезаны все пальцы — видимо, ещё при жизни, — семнадцать ножевых ранений в спину, многие из них проникающие. Надругались над ней как над девушкой — по-дикому. А в довершение ко всему, завернув в одеяло, положили на автомобильную камеру, облили бензином и подожгли. Вот на сорок третьем километре шоссе и обнаружили обгоревший труп. Убийц до сих пор не нашли. Хоронили всем городом — слухи ходят самые разные и страшные, но то, что я написала вам, — со слов Нины, которая опознавала труп, и со слов милиции. Вот так по-страшному не стало Кати. Написала вам, чтобы вы не ждали больше от неё весточек и чтобы вы знали — может, больше не от кого узнать. Простите, если не так что сделала. До свидания. Людмила Дмитриевна Соколова».

Дочитав до конца, Дина машинально перечитала письмо ещё раз, потом ещё… Постепенно пришло осознание: произошла жуткая, непоправимая трагедия. И тут же в душе затеплилась нереальная, нелепая надежда — что это чей-то глупый, неуместный розыгрыш. Мозг лихорадочно цеплялся за неё, как утопающий за обломок доски: нет, этого не может быть. Катя жива. Она не может просто так умереть и уйти из моей жизни. Я напишу ей ещё одно письмо, и она ответит, и мы вместе посмеёмся над этой чёрной идиотской шуткой. Только сейчас Дина услышала, как оглушительно громко тикают ходики на стене. И с каждой уходящей секундой ожидание чуда сменялось безысходным отчаянием — нехотя, постепенно, как свет уступает темноте.

Она кричала — и не слышала своего голоса. Слёзы текли ручьём, но глаза казались сухими, словно плакало что-то внутри, а снаружи оставалось каменное лицо. А затем затихла. Замерла за кухонным столом, перед непроизвольно помятым исписанным листком. Застыла в неподвижной позе, глядя в одну точку на стене стеклянным, безразличным взглядом — взглядом человека, который узнал, что мир не просто жесток, а жесток без разбору, без причины, без смысла.

Именно в этот момент вошла Маргарита Борисовна — с Юрой, с пакетами, с обыденностью, которая в одно мгновение стала неуместной. Увидев дочь, она всё поняла — не словами, а тем особым материнским чутьём, которое не нуждается в пояснениях. Поняла и то, что именно ей, а не кому-то другому, нужно прижать Диночку к себе и дать ей выговориться. Она закрыла Юру в комнате, включив ему телевизор, молча села на табурет напротив дочери и с силой обняла за плечи. Пять минут они молчали — пять минут, которые вместили больше, чем иные разговоры за целый вечер. Наконец Дина начала всхлипывать, затем рыдать — беззвучно и… без слёз. Мама терпеливо ждала, не пытаясь утешить, не сыпя пустыми словами утешения. Её взгляд остановился на развёрнутом письме, и она через плечо дочери мельком прочитала его.

Конечно, она знала о Кате — знала, как они познакомились, какое место в жизни Дины заняла, по сути, случайная попутчица. Наконец, в какой-то задумчивости, мать произнесла:

— Как жалко, что Игорь живёт в Ленинграде. Он за тебя всегда заступался.

Она всегда вспоминала старшего сына, когда нужна была мужская защита. Тема отца Дины с малолетства оказалась закрытой — словно на неё наложено табу. Мама обрывала вопросы дочери резко и без объяснений, и девочка давно научилась не спрашивать. Но — не сегодня. Почти взрослая девушка выкрикнула:

— А где мой отец?! За девчонок заступаются именно они, не у всех есть братья! Почему ты всегда запрещаешь говорить мне о нём?

В другой раз Маргарита Борисовна непременно прикрикнула бы — привычным, отработанным жестом, закрывающим тему. Только не сейчас... Немного помолчав, она заговорила — и голос её звучал непривычно тихо, словно она, наконец, решилась вскрыть старую рану, которая давно просилась:

— Твой отец нас бросил… Но не проклинай его — не такой уж он и плохой. Просто так сложилось. Видно, доченька, у нас с тобой похожие судьбы. Ведь я росла не только без отца, но и без матери — хоть она и не умерла… Зоя Фёдоровна, которую ты всегда считала родной бабушкой, — сестра моего настоящего отца. Правда, она всегда относилась ко мне как к дочери, а к тебе — как к своей внучке.

— Мама, расскажи, почему в нашей семье всё так запуталось?

— Моя родная мать Пелагея в годы войны пряталась от фашистов в Туле, которую они оккупировали. Прятался от них и военнослужащий Красной армии Борис Фёдорович Куфтин — бежал из немецкого плена. На чердаке одного из домов они впервые и увидели друг друга… Сразу возникла симпатия, а вскоре — любовь. Впрочем, в годы войны отношения у людей развивались стремительно: никто не знал, что с ним будет завтра. В 1942 году родилась я. Потом отец пробрался к своим и ушёл на фронт. Много писал, от меня не отказывался, признавал своей дочерью. А к концу войны я маме стала в тягость — и двухлетнюю девчонку она привезла в этот городок к родной сестре Бориса Фёдоровича. Так и получилось, что я при родной матери оказалась сиротой. Мир не без добрых людей… А личная жизнь у меня как-то не складывалась. Поэтому оба твоих брата носят разные отчества.

Повисла пауза. Дина смотрела на мать так, будто видела её впервые — не как строгую, вечно занятую директрису, а как женщину, которой тоже было, однажды пять лет и которая тоже спрашивала, почему мама уехала.

— Мама, я хочу научиться защищать себя. Мне не на кого рассчитывать, а вокруг столько злых людей… даже в школе.

— Дина, я тоже думала об этом. Ещё тогда, когда на тебя напал… мужчина. А теперь ещё это страшное письмо. — Маргарита Борисовна на мгновение замолчала, словно собираясь с мыслями. — Уволившись из галереи, я устроилась завхозом в химико-технологическом техникуме… Чего это я? Ты же это знаешь. В общем, на днях увидела объявление на входе — открывается секция ушу в нашем спортзале. Давай я всё разузнаю и скажу тебе. Может, и в самом деле плюнуть на запреты врачей?

Глава третья. Переход на «светлую сторону» жизни

Наступил день, кардинально изменивший жизнь Дины Семёновой, — двадцать третье января тысяча девятьсот девяностого года. Судьбоносный, как выяснилось много позже, хотя в тот вечер ничего судьбоносного не ощущалось. Обычный зимний вторник: минус двадцать за окном, хмурое небо, скрипучий снег под валенками. Восемнадцать часов — и юная девушка вместе с десятилетним братом Юрой открыла дверь спортзала, где шли тренировки по ушу. Небольшая, по нынешним меркам, комната с разметкой для баскетбола, зарешечёнными окнами, выкрашенными снизу синей краской, а выше — белой, с невысоким потолком особого впечатления на первый взгляд не произвела. Полное отсутствие какого-либо спортивного оборудования довершало унылую картину. Да и неяркий желтоватый свет неоновых ламп подействовал на новичков поначалу удручающе. Спортзал как спортзал — разве что окна не на улицу, а словно на тюремный двор.

Однако с первых минут бросалось в глаза совсем другое: уважительное отношение опытных спортсменов к младшим товарищам. Один из старших, увлёкшись при имитации удара, задел рукой стоявшего впереди десятилетнего мальчишку. Тот обернулся в недоумении, а подросток, слегка поклонившись в пояс, произнёс:

— Дима, прости. Я не нарочно.

— Да мне и не больно. Бывает.

И оба продолжили выполнять упражнения. Никто не сделал пришедшим замечания — мол, чего в дверях стоите, проваливайте. Именно к такому обращению Дина привыкла — но не здесь. Здесь, похоже, оно было просто невозможно.

Через минуту на новичков обратил внимание тренер:

— Вы, наверное, хотите с нами тренироваться? Проходите, раздевайтесь и вставайте на свободное место. Будете всё повторять за мной.

Секцию вёл известный в городе мастер ушу и каратэ Владимир Валентинович Шалаев. Авторитет его среди учеников был абсолютно непререкаем — и, видно, по этой причине за глаза учителя называли дядя Вова, Босс и даже Наполеон. Он подкупал каким-то внутренним обаянием, бросающейся в глаза интеллигентностью и — что неожиданно для бойца — скромностью. Белое кимоно, облегающее стройное тело, босые ноги на деревянном полу подчёркивали боевой дух тридцатипятилетнего мужчины. Кстати сказать, в столь воинственном одеянии Дина в дальнейшем видела мастера крайне редко — в повседневности он предпочитал обычный спортивный костюм, словно воин, которому нет нужды доказывать свою принадлежность к воинству.

От Шалаева исходила энергия — невидимая глазу, но ощутимая душой, — которая невольно заставляла подчиняться тех, кто оказывался рядом. Ходили слухи, что тренировался он у признанных мастеров восточных единоборств ещё в годы, когда эти единоборства находились под строжайшим запретом — с начала восьмидесятых и до горбачёвской перестройки. Освоил не только китайское ушу, но и японское каратэ в стиле кекусинкай. Реальная угроза уголовного преследования загнала спортсменов в неприметные подвалы, со всеми правилами конспирации — шторы, пароли, доверенные лица. Этот факт лишь добавлял авторитета и загадочности дяде Вове, и без того окружённому ореолом человека, который занимался запрещённым делом не из бравады, а потому, что иначе не мог.

Кроме Юры, в этот день оказалось ещё двое детей примерно того же возраста — два Димы: Соловьёв и Горосов. Именно последнего и задел случайно старший ученик. Все остальные занимающиеся были студентами химико-технологического техникума — семнадцатилетними юношами, их набралось шестеро. Такое же кимоно, как у мастера, только чёрного цвета, носил и его помощник-инструктор Анатолий Муханов. Ученики же тренировались в обычных спортивных костюмах. В этом отношении Дина Семёнова ничем от них не отличалась. Правда, снять с ног кеды, как это сделали все присутствующие, она почему-то постеснялась. Однако никаких замечаний ей не последовало. Как поняла позже начинающая спортсменка, первые занятия были посвящены общефизической подготовке (ОФП). Сэнсэй описывал её как «статистическую тренировку позиций и упражнения, направленные на выработку выносливости при работе переменной интенсивности, а также на преимущественное развитие скоростно-силовых и координационных способностей». Именно так замысловато он и выражался.

Особенно запомнилась стойка «мабу» — на полусогнутых ногах, причём ступни должны были располагаться шире плеч. В этой позиции требовалось застыть на пару минут в полной неподвижности. От непривычки сводило мышцы, колени буквально дрожали. Затем следовали отжимания от деревянного пола на кулаках — и снова стойка «мабу». Команды звучали непривычно: «Юй-бей», «Кайши», «Цзай цзо ибей», «Хао», «Цзешу»... В этих словах чувствовались магия, сила и мудрость Востока. Дина изо всех сил старалась запомнить их и внимательно следила за движениями инструктора после каждого резкого выкрика. Единственное, что оказалось ей знакомым, — это мостик. Она неоднократно выполняла это упражнение на тренировках по гимнастике и могла сделать его с ног, с рук и с пола.

Несмотря на изнурительные физические нагрузки, к которым организм юной девушки ещё не привык, её не покидало ощущение перехода в иной мир — не злой и беспощадный, а светлый и добрый. Тусклое освещение и отсутствие специального оборудования уже не угнетали. Казалось, зал освещался не лампами дневного света, а лучами летнего солнца, которое не слепило, а разливало тепло и радость по всему помещению. Тяжёлое напряжение каждой мышцы, обильный пот и прерывистое дыхание не могли омрачить чувство душевного спокойствия, ощущение обретения себя. Первая тренировка прошла, словно во сне — не в лёгких и беззаботных грёзах, а в тревожных, порой кошмарных, но с хорошим, заведомо счастливым концом.

А по дороге домой, словно в противовес этим новым ощущениям, в памяти всплыл неприятный эпизод из третьего класса... Пришла на урок новенькая, ничем не примечательная девочка по имени Лена. Она казалась немного замкнутой — возможно, оттого что никого не знала, — и немного странной. Но это было полбеды. Настоящая беда пришла позже, обернувшись бессмысленной и чудовищной жестокостью. В школе проходили регулярные медицинские осмотры, и во время очередного визита к медсестре у многих учениц обнаружили вшей. Такого раньше никогда не случалось. Подозрение в распространении паразитов, естественно, пало на новенькую — чужака всегда удобно назначить виноватым.

В один из дней Дина дежурила по классу и зашла в туалет налить ведро воды. К ней подошла бойкая одноклассница Ирка Морозова и заявила:

— Сегодня после занятий все девочки класса решили побить эту вшивую. Ты с нами?

— Нет! Я никого бить не стану и с вами не пойду! — без малейшего раздумья ответила дежурная.

Однако одноклассницы от своего замысла не отказались и избили Лену прямо после уроков, недалеко от школы, всей толпой. К счастью, мальчишки в этом «мероприятии» участия не принимали. Представить страшно, что испытала новенькая в тот момент — окружённая лицами, которые она видела каждый день на уроках, и ни одного знакомого взгляда, ни одного заступившегося. И хотя Дина к избиению никакого отношения не имела, на душе лежал камень — тяжёлый, холодный, не отпускающий. «Наверное, надо было сказать учителям, предупредить саму Лену, — терзалась она. — Но не могла же я пойти против всего класса и стать доносчицей...». Так рассуждала девочка, и эти рассуждения были искренними — и всё-таки недостаточно успокаивающими. Она это понимала, и именно понимание, а не само происшествие, жгло сильнее всего.

На следующий день в кабинет директора пришла мама вместе с пострадавшей. Началось разбирательство. Когда Лена заявила, что её не била только Дина Семёнова, Морозова неожиданно вскочила из-за парты:

— Так именно Семёнова и организовала избиение! Всех подговорила, а сама не пришла.

Эту ложь подхватили другие одноклассницы — легко, жадно, словно ждали сигнала. «Без вины виноватая» зарыдала от отчаяния, не понимая, как можно так бесстыдно оговаривать человека, который единственный отказался поднять руку. А директор школы, не утруждая себя выяснением подробностей, вынес торопливый вердикт:

— Ты, Дина, хуже всех девочек в классе. Твой поступок выходит за все рамки. Немедленно извинись перед Леной и её мамой.

Девочка, неоднократно испытавшая на себе все «прелести» школьной травли, в слезах выскочила из кабинета. Коридор расплывался перед глазами. Она бежала и думала — с той отчётливостью, что приходит лишь в минуты крайнего отчаяния: вот как это работает. Вот как отказ от насилия превращается в его организацию. Вот как коллектив наказывает не за проступок, а за то, что не участвовал.

А тем временем жизнь продолжалась своим чередом. Зимние сумерки постепенно окутывали город, превращая его в место, где прошлое и настоящее переплетались невидимыми нитями судьбы. Дина шла рядом с братом, погружённая в свои мысли, и контраст между двумя мирами — миром жестокости и миром доброты — становился для неё всё более очевидным. То, что произошло в школе, оставило глубокий след в её душе, но сегодняшний день подарил надежду. В спортзале она нашла не просто новое увлечение — она нашла то место, где ценились честность, уважение и человечность. Идя по заснеженной улице, Дина вдруг осознала нечто важное: окружающий мир не делится только на чёрное и белое. В нём есть место и светлым краскам, и добрым людям с чистыми помыслами. У каждого человека наступает момент выбора — на чьей стороне он хочет быть и кем намерен стать. Этот момент настал и для неё.

Дина машинально поправила шапку на голове брата, подняла воротник его пальто из искусственного меха. В душе пробудилась потребность творить добро, сделать что-то хорошее прямо сейчас. Она не заметила, как холодный ветер закружил снег на тропинке, не почувствовала мороза — на сердце было спокойно и легко. Вернувшись домой, Дина поделилась с матерью своими впечатлениями:

— Мама, там так здорово! Никто не оскорбляет, не унижает. И... очень интересно.

О тяжёлых тренировках она умолчала — незачем волновать мать. Юра молча кивнул, подтверждая слова сестры. А Дина решила вести ещё один дневник — теперь уже о тренировках. Позже она создаст альбом с фотографиями всей секции, запечатлеет товарищей и в спортзале, и в обычной жизни. Интуитивно она понимала: эти записи станут историей — историей зарождения каратэ в их маленьком городке. Вскоре все ученики Шалаева стали для неё настоящей семьёй. Дина не пропускала ни одной тренировки, и с каждым днём её мастерство росло.

Интересно, что сам Шалаев часто поручал проведение занятий своему помощнику Анатолию Муханову, предварительно подробно его инструктируя. Это не сказывалось на качестве подготовки — тренировки оставались такими же интенсивными и результативными. Неповторимая личность Шалаева проявлялась во всём. Он мог внезапно появиться посреди занятия в обычной одежде с нелепым коричневым портфелем и, не переодеваясь, показывать новые приёмы. Его помощник сразу же приступал к отработке этих движений с учениками, не задавая лишних вопросов. Иногда Босс не показывался целую неделю, предварительно дав конкретные распоряжения своему помощнику Анатолию.

Тот, тоненький как тростинка, стройный юноша, выполнял их строго по плану. Среднего роста, восемнадцати лет (хотя на вид ему никто не давал больше шестнадцати), он каким-то необъяснимым образом сумел завоевать уважение спортсменов. Его восточная внешность, постоянная лёгкая усмешка на губах, отсутствие вредных привычек и единственное бранное слово — «собака» — создавали особый образ. С детьми он держался несколько робко, но уважительно называл их полными именами. Всегда готов был помочь, при этом открыто признавал, когда чего-то не знал. Именно таким Дина запомнила своего первого инструктора. В своём дневнике она записала подробную характеристику Муханова, которая удивительно точно отражала его личность: «Отношение к девушкам трепетное, не может назвать их девчонками. Держит себя в руках. Чего не знает, так и говорит. По характеру стеснительный, но в глаза это не бросается, так как всё время находится в центре внимания».