Отечеству надо служить, а не прислуживать!

Оперативная работа в кабульском аэропорту шла своим чередом: встречали иностранных гостей, наших высокопоставленных чиновников, генералов различных мастей, обеспечивали безопасность перелёта Первого секретаря ЦК Народно-демократической партии Афганистана Бабрака Кармаля, торжественно открывали мост через Аму-Дарью в порту Хайратон и осуществляли другие оперативные мероприятия в городе, в котором действовал комендантский час.

До поры до времени всё шло хорошо, пока ко мне в Кабул не прилетела на 3 месяца моя супруга. Сын остался с бабушкой и начал «бузить», перестал её слушаться, стал делать всё назло, потому что не было дома ни папы, ни мамы, связался с местной шпаной и домой к бабушке стал приходить участковый милиционер. Алёшка учился тогда в 7 классе и таким образом протестовал против отсутствия дома родителей. Нине пришлось срочно возвращаться в Москву и через месяц она стала звать домой и меня, так как не могла справиться с сыном. С письмом от бабушки и жены я пошёл на приём к Руководителю Представительства КГБ СССР генералу Чучукину Владимиру Александровичу, который знал меня ещё по Кандагару, куда прилетал с инспекцией. Он вошёл в ситуацию и сказал, что здесь могут обойтись без меня, а вот сыну в таком возрасте требуется мужская рука. Уже на следующий день, отслужив в ДРА полтора года, я вылетел военным бортом в Союз. По прилёту домой, меня пригласили в центральный аппарат кадров и предложили продолжить службу в аппарате кадров с хорошей перспективой, на что я ответил категорическим отказом, поскольку меня всегда тянуло на живую оперативную работу, опером в душе я продолжаю оставаться и сейчас.

Освоение персидского языка

Тогда в кадрах мне предложили пойти учиться на высшие 2-х годичные курсы персидского языка, чтобы после их окончания вновь вернуться в Афганистан. Я без колебаний согласился с этим предложением и был направлен в качестве помощника Начальника курса на Большой Кисельный переулок, где в то время располагались курсы. После окончания данных курсов мы получали полновесный диплом об окончании Высшей школы КГБ СССР по специальности: офицер с высшим специальным образованием и со знанием персидского языка.

Для всех нас – тогдашних офицеров-оперативников, пришедших на эти курсы с руководящих должностей в возрасте до 40 лет (мне было 41) постижение восточного языка было в новинку, особенно не давалось письмо: справа-налево. Для формирования убедительной мотивации по освоению персидского языка, нам довели до сведения, что работать с местным населением мы будем напрямую, без переводчиков, и чтобы просто выжить в таких условиях, надо хорошо знать язык, Коран, традиции, обычаи страны и её историю. Предупредили всех сразу, что в органах государственной безопасности учиться на три балла нельзя, поскольку Родину на «трояк» не охраняют.

По учебному расписанию язык у нас был 8 часов в день, помимо других специальных дисциплин. На каждые 5 человек был закреплён один преподаватель по языку, четыре часа мы занимались утром с преподавателем, затем, после обеда, четыре часа была языковая самоподготовка в казарме, а вечером ещё прихватывали время и дома. Письмо давалось тяжело, сказывались стереотипы. Персидские слова состояли, в основном, из согласных букв, гласные буквы между ними не указывались, и чтобы правильно прочесть это слово, надо было просто его знать, что оно означает.

Преподаватель нам попался молодой, окончил МГУ и после окончания уже побывал в качестве переводчика в подразделениях 40-ой Армии два года, войну уже повидал реально. Человек был очень ответственный и требовательный, серьёзно относился к порученному делу, что позволило ему заложить в нас хорошие основы, и мы через полгода уже могли писать на фарси (персидский язык). На занятиях задействованы были все, нарабатывали практику разговорной речи при общении. Учёба проходила в игровой манере, как у детей, так легче шло усвоение языка и не надоедало. В специально оборудованном классе демонстрировались иранские фильмы на фарси, и мы должны были учиться делать синхронный перевод, улавливая смысл произносимых фраз. Сначала было трудновато, но потом постепенно освоились, поскольку были движимы личным интересом и искренним желанием освоить персидский язык.

Однажды наш молодой преподаватель спросил нас: «А не хотели бы мы выпить по кружечке пивка?» На что мы ему заметили, что так шутить со старшими по возрасту, находящимися на казарменном положении, просто неприлично. Он сказал, что не шутит и что для этого надо каждому слушателю подготовить небольшую экскурсионную программу на языке фарси по павильонам ВДНХ, а потом можно будет и по кружке пива выпить. Мы предложение с удовольствием приняли, и каждому он поручил свой выставочный павильон. Вечером и ночью, находясь дома, мы заучивали наизусть краткий экскурсионный текст. Преподавателя мы не подвели и провели экскурсии на оценку «отлично», только потом зашли в бар и, как договаривались, выпили по кружке пива.

Примерно месяцев через восемь после интенсивной учёбы, нам на каждый день давали задание освоить (а не заучивать наизусть) по 40 новых слов, чтобы, придя утром на занятия, мы могли бы рассказать небольшой рассказ с использованием этих слов на любую тему. После такой проработки слов, они оставались в памяти надолго, поскольку это способствовало развитию смысловому виду памяти.

Вторая командировка в ДРА

Два года пролетело незаметно. При выпуске более 50% слушателей получили дипломы с отличием об окончании полного курса Высшей школы КГБ СССР. После этого нас 11 человек на полгода откомандировали в Ташкент для обучения молодых сотрудников афганских органов безопасности азам контрразведки. Там мы «шлифовали» знания языка фарси, постепенно переходя на язык «дари» – один из государственных языков Афганистана, родственный персидскому языку. Работали в качестве переводчиков у местных преподавателей контрразведывательных дисциплин. По возвращении из Ташкента я был направлен на несколько месяцев на стажировку в «лес», в органы советской разведки, после прохождения которой был откомандирован в Кандагарскую зону ответственности – провинцию Забуль, в провинциальный центр город Калат, самую неблагополучную провинцию с точки зрения действия активных бандгрупп различной контрреволюционной направленности (Гульбеддина, Моджадедди, Раббани, Гейлани и других).

Прилетев в Кабул, я обнаружил, что в парткоме Представительства КГБ меня ожидает мой баян, оставленный ребятам при моём отлёте в Союз по окончании срока первой командировки. Около представительства я встретил своего друга Лёню Мальцева, который находился там уже 5-ый год, чему был безмерно рад. Естественно на следующий день мы с ним отметили нашу встречу, он находился в Кабуле с женой и грудным ребёнком Катей, которую я потом тайно крестил в горах Грузии, когда приезжал к нему во время очередного отпуска в Тбилиси, где они тогда с женой и детьми проживали.

Через пару дней я с афганскими вертолётами перевозившими отловленных в других провинциях новобранцев, убыл в провинцию Забуль вместе с баяном и гитарой. По прилёте меня никто из сотрудников опергруппы не встретил, поскольку их никто не предупредил, так как я летел не советским бортом, а афганским. Согласно полученной шифровке они ожидали меня, нового командира оперативной группы провинции Забуль и Главного советника Начальника Управления провинциальной контрразведки, только на следующий день. Я должен был сначала на представительском самолёте АН-24 прилететь в Кандагар, а затем уже, с оказией, прибыть на советских вертушках в Забуль.

Через территорию провинции проходила основная шоссейная дорога Кабул – Кандагар. Город Калат находился от Кандагара в 120 км. Маршрут полёта проходил по территории, контролируемой мятежниками, и зачастую в горной местности вертушки обстреливались душманами из ДШК. Эти крупнокалиберные пулемёты они скрывали в углублениях и в пещерах гор, поэтому с воздуха их было не видно. Подъехавший случайно на импровизированную вертолётную площадку советник отдела Царандоя (МВД) по борьбе с бандитизмом Ковалёв Валерий осведомился у меня, куда это я со своей музыкой приехал, на что я ему представился, как положено, и попросил доставить меня в опергруппу КГБ, что он и сделал через десять минут, сказав, что меня в опергруппе ждут только завтра и для ребят это будет сюрприз.

Зайдя во двор расположения опергруппы, огороженным саманным высоким дувалом, я учуял запах выгоняемой самогонки. В это время ко мне в одних плавках подошёл сотрудник, представившийся шифровальщиком группы. Узнав, что я новый командир группы, он очень смутился, но я сказал, чтобы процесс он не прекращал и по тревоге собрал личный состав. Сотрудники находились в 300-х метрах от места дислокации опергруппы в провинциальном Управлении афганских органов госбезопасности (ХАД), так как было ещё утро. Вскоре по тревоге прибыли сотрудники, кого-то я уже знал по курсам персидского языка в Москве, с другими познакомился.

«Прописавшись» в коллективе, я приступил к исполнению своих обязанностей. Сотрудники мне объяснили, что примерно раз в месяц для профилактических медицинских целей каждый из коллективов, находящихся в Забуле советников, гонит самогон. Аппарат был один на всех наших: оперточка военной разведки 40 Армии, их было вместе с переводчиками и солдатами охраны шифроргана 10 человек, группа советников Царандоя (местной милиции) из МВД – 9 человек, ещё партийный советник, комсомольский советник, советник по военкомату и наши чекисты вместе с шифровальщиком и охраной шифроргана – 8 человек. Гнал самогон сначала партсоветник вместе с комсомольцем и военкомом, они проживали в одном помещении. Затем мы, после нас грушники и советники по борьбе с бандитизмом замыкали эту цепочку.

Вся небольшая колония россиян жила дружно, в установлении дружеских отношений помогла музыка – песни военных лет. Свой ансамбль мы назвали «Тихий ужас». У нас был баян, гитара, фисгармония, самодельный контрабас или тумбафон, ударный инструмент из пустых картонных коробок и маракасы (пустые пивные банки с сухим горохом).

Название ансамбля «Тихий ужас» целиком отражало ту обстановку, в которой мы жили, потому что с завидной периодичностью место расположения опергруппы два раза в неделю подвергалось ракетному обстрелу с расстояния 5—6 километров из реактивных миномётов, которые поставлял мятежникам Китай. Ракеты были старые, с начинкой из белого фосфора, который загорался от соприкосновения с воздухом и горела при обстрелах даже земля. Гореть у нас было нечему, так как строение было глинобитным.

В Афганистане нет лесов, поэтому дрова там очень дорогие, их привозят издалека и продают на вес, как овощи и фрукты. Дома в сельской местности там не отапливаются. Посредине типичной жилой комнаты находится небольшое углубление в земле, в котором разводят небольшой огонь, затем, когда дрова обуглятся, вся семья садится вокруг этой ямки с тлеющими углями и укрывают ноги одеялом, чтобы согреваться. А для того, чтобы не угореть, в крыше есть отверстие, через которое уходит угарный газ и поступает свежий воздух.

Однажды, вокруг нашего глинобитного домика после очередного артобстрела мы насчитали около двухсот хвостовых частей от разорвавшихся реактивных снарядов, земля горела вокруг, но в строение не попало ни одной ракеты, у нас там висела икона Казанской Божьей матери. Следует заметить, что на войне атеистов нет: когда обстановка заставляла вжиматься в землю, то, кроме как к Всевышнему, обратиться больше было не к кому. Обычно ракетное нападение осуществлялось с трёх сторон с использованием корректировщиков огня, находящихся в самом провинциальном центре, которые поддерживали связь с артиллеристами с помощью японских радиостанций «Уоки токи».

В тот раз в целях безопасности мы залезли в погреб – обычную яму в грунте накрытую сверху плетнём, обмазанным глиной. От прямого попадание такое убежище не спасало, но от осколков укрывало, как и любая воронка. На тот момент у нас в импровизированном погребке хранилось и ожидало своего часа четыре ящика перебродившего виноградного сока, градусов 6—8, который мы берегли к праздникам и дням рождения, так как сок можно было налить и солдатам охраны, чтобы они в праздники не чувствовали себя ущемлёнными.

Русский воин в любой обстановке не теряет своего самообладания и силу духа, так и здесь, при обстреле. Минут через 10 после сидения в этом погребе ребята мне заметили, что мол, достаточно одной ракеты, чтобы погибла вся группа, так и не попробовав молодого виноградного вина. Я дал команду сержанту, чтобы при очередной перезарядки реактивного миномёта, когда 3—4 минуты будет пауза, чтобы он быстро принёс кружки, штопор и баян в погреб. Сержант обернулся быстро, и мы приступили к поглощению молодого вина под разрывы ложащихся рядом ракет. Когда один ящик опустел, я попросил радиста-шифровальщика настроить переносную радиостанцию на частоту наших советнических групп и по громкой связи объявил, что в память Лидии Руслановой исполняется песня «Окрасился месяц багрянцем». Нам уже стало веселее и, не думая о возможной гибели, мы во всю глотку орали эту песню под баян, потом исполнили песню В. Высоцкого «Охота на волков» и «Если друг оказался вдруг…». Таким образом, мы поддерживали дух наших советских участников необъявленной войны, которые слышали всё это по своим рациям.

Как-то в один из выходных дней сотрудники опергруппы поехали к военным разведчикам поиграть в волейбол: у тех была оборудована волейбольная площадка с настоящей волейбольной сеткой и мячом. Я с азербайджанцем Элшатом остался в расположении группы. Он читал книгу, находясь в помещении, укрывшись там от горячего полуденного солнца, а я, сидя на крыльце в тени натянутого тормозного парашюта, колол гранатой Ф-1 без взрывателя миндальные орешки. В этот момент начался ракетный обстрел вне расписания, и я услышал звук пролетающей ракеты. Тут в дверях появился Элшат и убедил меня зайти в помещение, на всякий случай, под защиту толстых глинобитных стен. Только я зашёл внутрь, как ровно в то место, где я сидел, попала ракета, а это до 10 кг. взрывчатки. Раздался оглушительный взрыв, буквально в трёх метрах от нас, отделённый глинобитной стеной, которая и приняла на себя ударную волну и весь град осколков, выбив при этом окно и входную дверь. Благодаря своей вязкой глиняной структуре, стена не разрушилась, но взрывной волной нас с Элшатом контузило так, что на всё время потом остался дефект слуха. По окончании обстрела вернулись сотрудники от грушников, думая, что я погиб, так как им было видно, что ракета попала в крыльцо, где я сидел, когда они уезжали играть в волейбол. Пришлось «отметить воскрешение», пожертвовав с Элшатом на группу две бутылки водки из личных заначек, которые мы оставили на предстоящий праздник.

Работа шла своим чередом, готовились и осуществлялись специальные агентурные акции по моральному разложению банддвижения в глазах афганского населения, по компрометации бандглаварей непримиримых контрреволюционных групп, по склонению руководителей банд к сотрудничеству с народной властью, по уничтожению караванов с оружием, направляющихся с территории соседнего Пакистана, приобреталась нужная агентура из местного населения, создавались лжебанды для выполнения специфических задач, проводилась пропагандистская работа среди местного населения, передавался молодым сотрудникам ХАДа практический опыт ведения контрразведывательной работы и многое другое.

Долгожданный «дембель»

«…Никто не знает, как бывает тяжко,Никто не может многое из памяти стереть,И почему так дороги береты и тельняшки,И молча, по глотку из фляжки за тех,Кого уж рядом с нами нет!»

И вот, наконец, приходит долгожданный приказ об окончании служебной командировки. Ведро самогона на предстоящие проводы уже было заготовлено с различными ароматическими добавками. На «отходняк» приехали друзья грушники, советники Царандоя, хадовцы и мы дружно отметили моё предстоящее возвращение на Родину. Где-то около 5 часов утра охрана шифроргана услышала шум вертушек, мы быстро вскочили, на ходу оделись и, прыгнув в открытый УАЗ, рванули на вертолётную площадку, располагавшуюся примерно в 2-х км. от места дислокации опергруппы, на окраине провинциального центра.

Только спустились с горки, где проживали и проехали всего метров 300, как у меня внутри возникло острое чувство тревоги, которое я ощущал каждой своей клеткой, и я буквально автоматически резко заставил сотрудника, сидевшего за рулём, свернуть с трассы на целину, чтобы сократить вполовину путь до вертолёта и продолжить движение по канавам и ухабам к неудовольствию сидевших рядом с больными головами сотрудников. Только мы успели подъехать, как приземлилась одна вертушка, другая, прикрывая мою посадку, барражировала в воздухе. Помахав мне на прощание руками, мои чекисты поехали по их приглашению к грушникам, чтобы там поднять тост за мой благополучный отъезд.

Минут через 50, когда я уже был в расположении батальона 70-ой ОМСБ, туда пришла радиограмма от грушников, что на дороге, с которой я приказал свернуть, подорвался на итальянской противотранспортной мине местный трактор с прицепом, в котором сидели шестеро детишек. Вот чем обернулась афганская месть! Действительно – «Восток дело тонкое»!

Из батальона, также отметив свой «дембель» со спецназовцами, я убыл в Кандагар, а оттуда уже с военным бортом вылетел в Кабул, где встретился с друзьями, оформил проездные документы, поприсутствовал на парткоме, где в моём присутствии мне утверждалась итоговая характеристика о пребывании в служебной командировке, касающаяся моих личных и деловых качеств в условиях работы за рубежом. В характеристике должны были отмечаться все мои положительные и отрицательные качества. В отрицательные качества мне записали, что я слишком добрый к афганцам, на что я ответил, что последние лично мне ничего плохого не сделали, что это мы принесли в их страну войну, а в отношении доброты заметил членам парткома, что доброта не относится к отрицательным качествам и что надо различать беспринципную доброту, граничащую с предательством и доброжелательность к людям, которой я и обладаю. Но уважаемые члены сказали, что Москва там сама разберётся и оставили всё так, как было написано. Посидев после заседания Парткома «за рюмкой чая», я на следующий день утром вылетел на нашем Ил-76 в Союз, где продолжились мои дальнейшие приключения.

Начиная с прибытия в Демократическую Республику Афганистан, весь изложенный период времени в своей «поэме» я изложил следующим образом:

По провинциям нас раскидали,Поубавился сразу пыл,В Кандагар, мы в Посольстве узнали,Направление я получил.Сборы были в то время недолги:Расписался за АКС,Две гранаты, «Макаров», патроны,В чемодан этот груз еле влез.Ещё вёз я тогда с собоюМой старинный тульский баян,Полюбил его всей душою,Помогал исправлять он изъян,Что в душе проявлялся за пьянкойОт родного дома вдали,И пытались «убить» друзья ханкойГрусть под сердцем родной земли.В Кандагар прилетели под вечер,Разгрузили армейский Ан,И горел закат словно свечиНад пустынею Регистан.Та жара может только присниться,Оставалось читать Псалтырь,К БТР-у не прислониться —На руке появлялся волдырь!Кто-то может сказать – это «утка»,Тот, кто не был в пустыне днём,58 в тени – не шутка,Пышит словно из печки огнём.От жары мы ходили как спьяну,Жили в боксах по два, где по три.Нам кампания «Ариана»Апартаменты сдавала свои.Каждый день на работу в городОтправлялись мы на броне,И убить нас могли очень скороВ необъявленной этой войне.От Кандагара до аэропортаВсего было 17 вёрст,Вдоль дороги с названием «чёртовой»Олеандры цвели в полный рост.Трасса та была под контролемКандагарских душманских банд.Каждый знал из нас свою долю,Только Бог был жизни гарант.На дороге рвались БМП-ешки,Под обстрел попадали авто,Но мы ездили там без спешки,Страху не был подвержен никто.Потому что с судьбой смирились,Отчий дом вспоминали, семью,Воевать в ДРА училисьТак, чтоб жизнь сохранить свою.Отмечали и там дни рождения,Пели песни под тульский баян,Пили много, но к удивлениюНе бывал никто из нас пьян.Ежедневно жили на нервах,То подрыв, то шальной снаряд,Но ведь кто-то должен быть первымИз отряда наших ребят?И им стал сержант-пограничник,Службы срок выходил его,Толя Мазнев – сержант-отличник,Дожил там до конца своего!Погубила бойца служба эта —В БТР-е на полном ходуОсветительная ракетаВзорвалась вдруг на нашу беду.БТР водитель покинул,Мы упали в машине с моста,Видно дьявол тогда искусительИспытал нас, не чтивших Христа!БТР-ом сержант был раздавленИ погиб у ребят на глазах,В тот момент все мы были подавлены,И стояли над телом в слезах.В плащ-палатку его завернули,Привезли в наш «родимый аул»,Через пару часов помянули,Отстучав шифровку в Кабул.Три дня труп не могли отправить —Самолёт ждали «Чёрный тюльпан»,Чтоб в Союз с телом гроб доставить,Но его взял армейский Ан.После этого я проработалв Кандагаре месяцев пять,Проявили тут кадры «заботу»,И пришлось место службы менять.Я в афганскую прибыл столицу,Чтоб работать в органах ХАД,Встретил много своих сослуживцев,Смене климата был очень рад.Безопасность аэропортаВозлагалась на группу ХАД —Провожать Бобрака с эскортом,Для гостей готовить парад.Сходу влез я тогда в работу,Приобрёл в Кабуле друзей,На себе ощутил их заботуПри устройстве там жизни своей.Юзбашан, Оруджев и Мальцев —Мы дружили тогда вчетвером,Уставали у нас с Лёней пальцыОт игры на баяне вдвоём.К сабантуям готовились чётко,Закупали афганской «жратвы»,Мальцев песни нам пел под водку,Где уж там виртуозы Москвы!Он учился в консерваторииИ играл на чём только мог,В этой нашей афганской историиБыл для нас «музыкальный бог».Брал Оруджев Алик гитару,Я садился за тумбофон,Юзбашан – маракасов пару,Мальцев задавал на баяне тон.Редким пользовались мы успехомУ чекистов – коллег своих,Для веселья и ради потехиПриглашали нас всех четверых,Когда звания обмывалиИли должность кто получал,До утра мы тогда гуляли,И в Кабуле баян звучал.А однажды с баяном вместеПрибыл я к Бабраку во дворец,И вот в этом царственном местеДал охране концерт под конец.Мы вначале попарились в бане,Ели, пили на серебре,Хорошо там жилось в охранеНа далёкой чужой стороне.Пели песни: Платочек, КатюшуИ про месяц – багряный цвет,Эти песни гвардейцы их слушали,А мы Родине слали привет.Враз тоска заполняла сердце,Каждый думал – зачем он тут?Словно рану сыпали перцем,Сознавая, а вдруг убьют?Но Бог милостив оказался,Через месяц уехал я,Слушать мать тогда сын отказался,Позвала меня срочно семья.За период командировкиКо всему я в Афгане привык,За свою был направлен сноровкуИзучать я персидский язык.Правда дался он мне не сразу —Сорок лет – это вам не пустяк,И зубрил его я, «заразу»,Не освоив письма никак.Они пишут все через ж – -у,Справа-влево, наоборот,Соли пуд мне пришлось тогда слопать,Чтоб читал и писал через год!Курсы кончил я на пятёрки,И уехал на время в Ташкент,Где с афганцами на задворкахПроводили эксперимент.Их учили азам контрразведки,Чтоб наш опыт смогли перенять,Это было удачей редкойИх язык там отшлифовать.В марте 85-го годаПолетел второй раз я в Афган,Получив назначение сходуВ зону южную – Кандагар.Недалёко от бывшей столицыБыла область с названием Забуль,Это маленькая провинция-Головная для сил наших боль.На границе с самим ПакистаномНам пришлось выполнять приказ,Семь маршрутов путей караванныхЧрез Забуль проходили в тот раз.Та граница не охранялась,По традиции этих стран —Племена кочевые слонялисьС Пакистана в Афганистан.И везли оружие потоком,Чтобы банды душманов снабдить,Мы разведку вели ненароком,Караваны пытаясь бомбить.Разлагали банды морально,Меж собою стараясь столкнуть,Главарей вербовали буквально,Наставляя на истинный путь.Полтораста банд на округуВозле трассы Кабул-Кандагар,Оказали медвежью услугу,Сделав склад в кишлаке «Сурхаган».Это место – сплошное ущелье,Да! Смекалка у них была!Другой склад в кишлаке «Апушелла»Возглавлял моджахед Абдулла.Постоянно два раза в неделюНас обстреливали из «Катюш»,Мы в Китай передать их успели,Когда было родство наших душ.Но к обстрелам таким мы привыкли,Под разрывы пили вино,И с возможной гибелью свыклись,Было нам в те поры всё равно.Отбивались от банд спокойно,Смерть свою могли встретить спокойно,Подготовив себя над подрыв.Всех советников было в то времяДвадцать восемь лишь человек,Не объявленной войны бремяМы несли, не смыкая век.Группа ГРУ, Спецотдел Царандоя,Мы – советники органов ХАД,И гражданских советников трое —Два партийных и военкомат.Жили дружно, не так как другие —Собирались одной семьей,Под баян пели песни родные,Вспоминая детей с женой.Был ансамбль у нас – «Тихий ужас»Все играли, кто мог на чём,Выживать помогала дружба,Подкрепляемая первачом.Аппарат был один на всех наших,Гнали в месяц примерно раз,На жаре быстро квасилась бражка,А потом шесть часов гналась.Выгонялось ведро самогонки,Очищался напиток затем,Чтоб болезнь не имела силёнки,Наливал пред едою я всем.А болезни там были такие:Тиф брюшной, гепатит А и Б,С ним амёбная дизентерияКаждый раз угрожала тебе.Без врачей жили – сами медбратья,Все болезни для нас нипочём,Для ребят был как-будто бы мать я,И лечил их одним первачом.Слава Богу! Все были здоровы,Ели фрукты, как на убой,Как то раз надавил вина Вова,Виноград рос в саду у нас свой.Чтоб успешно бороться с жарою —Стали строить бассейн в саду,Ежедневно, дружной толпоюРыть выстраивались в череду.Получился он шесть на четыреИ три метра почти глубиной,Мы камнями его обложили,И наполнили свежей водой.Полоскались как малые детиВсё свободное время в воде,Обо всём забывая на свете,Не притрагиваясь к еде.Но война грохотала стабильно,То обстрел, то, глядишь, теракт,Только раз зашла группа мобильная,А других больше не было – факт!Но однажды авторитетыВ опергруппу к нам забрели,Старики попросили совета,Чтобы мирно им жить помогли.Я беседовал с ними спокойноНа родном языке «дари»,И отнёсся довольно достойно,Всё ж вожди, что не говори.Договор подписали спороТридцать пять кишлаков зараз,Свой район охранять они вскореСами начали в первый раз.Мы за это их не бомбили,Так как трассу они стерегли,Хотя сами душманами былиИ на нас нападать могли.По соседству войска не стояли,Горы были вокруг сплошняком,Мы приказ КГБ выполняли,Оборону держа кругом.Вели смело переговорыС представителями крупных банд,Понимая, что все уговорыНе представят нам мира гарант.Они брать нас живьём опасались,Норовя при обстрелах убить,Авиации сильно боялись,Те могли кишлаки разбомбить.Со спецназом мы жили дружно,Я летал к ним с баяном в часть,Награждённых поздравить ведь нужно,И частушки им спеть прямо в масть.Их комбат за мной на вертушкеПрилетал к нам в кишлак и не раз,Пели мы для него частушкиТак, что слёзы катились из глаз.Я «набил» на них свою руку,Бил не в бровь ими – прямо в глаз,Разгонял в коллективе скуку,Когда банды долбили нас.А однажды, на День Победы,На душманском базаре спел,На три буквы послал все бедыИ в открытый УАЗ-ик сел.Про «Удачу» я пел сначала,Мой водитель от страха вспотел,Но мне этого было мало,Я ещё про поручика спел.Стало тихо, наверное, оченьМы шокировали их тогда,Если жить человек очень хочет,Бог поможет ему всегда!Но закончилась служба вскоре,Собрались «шурави» на банкет,А душманы советнику БореПриготовили ночью «Презент» —Мину мощную итальянскуюЗаложили они в колею,Чтобы утром под песню цыганскую,Мы погибель нашли бы свою.В пять утра подошли вертолёты,Тяжело с похмелья вставать,Напрямки мы помчались, намётом,Чтобы к вылету не опоздать.В стороне оказалась дорогаТам, где мина лежала для нас.В тот момент только с помощью БогаНаша жизнь и не оборвалась.Через тридцать минут после взлёта,В полкилометре от реки,Подорвался на мине кто-то,