Текст книги

Виталий Ефимович Кулик
Волчий мох

Волчий мох
Виталий Ефимович Кулик

19 век. Белорусское Полесье. В урочище Волчий мох совершаются жуткие убийства. Раны на теле жертв свидетельствуют, что ни человек, ни зверь такого совершить не могли. В преступлениях обвиняют бедняка Ефимку Асташова. На помощь к нему приезжают Прохор Чигирь и его жена Янина – сильная знахарка. Вместе с ними прибывает опытный полицейский. Тайна проклятого урочища приоткрывается, вводя всех в ужас: в убийствах явно просматривается след волколака!..Продолжение романа "Ведьма полесская".Обложка оформлена автором.

Глава 1

Зима в этом году выдалась на удивление ранняя. В окошко ещё не постучался Варварин день, а снежный покров уже успел схватиться крепким морозцем, который, похоже, и не собирался ослабевать.Один из дней в эту пору выдался на редкость мглистым и холодным. Стужа сковала туманную дымку морозом и никак не хотела уступать свою пленницу ни ветру, ни солнцу. А самой дымке такое пленение пришлось по нраву, и она, сговорившись с низкими рваными тучами, с завидным упрямством силились вместе заслонить ясный взор солнцу. И это весьма неплохо удавалось маревой смычке!

Солнечный круг потускнел, стал бледным и выглядел, словно огромный мутный глаз без зрачка. Неустанно заглядывая в прорехи средь туч, это око-бельмо всё старалось разглядеть, что же там, на грешной земле, так усердно пытается скрыть загадочная мгла…

Беспокойство охватило солнце, сильное беспокойство. С начала мироздания оно надёжно стояло на страже добра и света, но сейчас в дозоре содеялось что-то неладное: даже днём, не таясь, Зло норовило показать себя, лихой удалью взыграть! И всё бы ничего, солнечному свету не впервой изгонять тёмные силы, да вот беда: слишком часто ярым сподвижником Зла оказывается… Человек!

А морозная дымка уже просто дышала тревогой…

Далеко за полдень дремотную полесскую деревушку Берёзовку взбудоражили надрывные крики мужиков. Поднятый переполох всполошил сельчан, и они горохом высыпали из хат кто в чём был. Взорам людей предстала странная картина: по улице, обезумев от страха, металась лошадь, запряжённая в сани-розвальни. Вскидывая морду и порывисто дыша, она дико шарахалась по сторонам. Однако выработанная за годы привычка всё равно вела её домой: через Берёзовку на Буслаев хутор.

Но людей больше поразило вовсе не странное поведение напуганной лошади! На санях, судорожно вцепившись в боковой отвод и низко скрючившись, сидела Лукерья Буслаиха, женка довольно зажиточного крестьянина Степана Буслая. Этот хуторянин не только умел работать и деловито вести хозяйство, но и знал толк во многих других делах, сулящих выгоду. Таких, как он, крестьяне называют забористым словцом «хваткий». Да вот только на этот раз хватка, видать, не сработала: раскинувшись в неудобной позе, мужик лежал на санях и, похоже, был мертвецки пьян. А ведь они на ярмарку ездили, продавали там что-то и наверняка возвращались не с пустыми карманами. И чтобы Буслай, имея на руках гроши, напился! – выглядело это ой как странно! Да и вообще всё было странным: перепуганная лошадь, пьяный Буслай и… словно полоумная его женка.

От одного вида Лукерьи селянам становилось не по себе. Вид у бабы был куда более бедственный, чем у застращанной лошади. Хустка с её головы где-то по дороге слетела, и длинные раскосмаченные волосы развевались, словно полотнище зловещего вылинявшего стяга.

Вдалеке за санями бежали два мужика, живущие на краю деревни. Это они первые заметили ошалевшее животное и, заподозрив неладное, подняли тревогу. За ними, сильно прихрамывая, ковылял местный хлопец Ефимка Асташов. Мужики неистово махали руками, взывая остановить лошадь. Многие сельчане дружно бросились ей наперерез. Но, приблизившись и разглядев, что на санях, кроме ополоумевшей бабы, лежал вовсе не пьяный, а, скорее всего, мёртвый её мужик, терялись и убавляли прыть.

Но вот кому-то всё же удалось остановить злосчастные сани, и полешукам – жителям Полесья – предстало и вовсе жуткое зрелище.

Лукерья, блуждая диким взглядом, явно ничего и никого не замечала. В исступлении она раз за разом всхлипывала и глухо стонала. Временами её стенания вдруг перерастали в жуткий вой, от которого даже мужики содрогались и спешно крестились. Да и как тут не перекреститься, коль перед глазами ещё и… мертвец.

Да, Буслай был мёртв! Тело лежало в необычной позе лицом вниз. Правая рука как-то неудобно вывернута за спину, а левая, судя по изодранной кисти, всю дорогу тянулась по снегу. Такого никому из берёзовчан видеть ещё не доводилось! Но самая жуть красовалась на голове несчастного…

Череп на затылке был проломлен, а большой полусодранный в этом месте лоскут кожи с волосами отвалился и словно тряпка лежал на воротнике добротного кожушка, изрядно запачканного кровью. На тёмном фоне сена и одежды осколки черепа ярко рдели светлым кроваво-розовым цветом. Издали у раны было потрясающее сходство с огромным распустившимся цветком мака – свежим, сочным и… зловещим.

Толпа застыла в тяжёлом безмолвии. Не холод жалил тела людей, а неописуемый животный страх леденил им души. И только взгляды были как никогда суматошные: в них играл бесноватый интерес! Пристально пялясь то на Лукерью, то на распластанного Буслая, глаза людей как будто нарочно выискивали самое отвратное.

Оторваться от жуткой картины было трудно. Так уж устроен человек: любопытство зачастую бывает сильнее страха. А если ещё и всем миром стоять, то какой уж там страх! Каждому хотелось самому всё узреть, а не слушать потом чьи-то россказни. И стояли селяне на морозе, накрепко завороженные страшным зрелищем.

– Неужто Буслая зашибли? – спросил у односельчан только что подбежавший Панас, деревенский маловер и любознательный пройдоха. Мужик бестолковый, зато на язык дюже едкий.

– Видать, из-за грошей… Буслай-то с ярмарки никогда пустым не вертался… – тихо раздалось в ответ.

– Точно… Кто-то разбой учинил на дороге.

– В наших краях разбойников отродясь не бывало. Ну, из-за межи иль по пьяни мужики сцепятся – это понятно. Но вот чтоб до смертоубийства – упаси боже, – шёпотом переговаривались крестьяне.

Люди терялись в догадках: чья же это лихая рука сотворила такой смертный грех?! Для тихих и спокойных полешуков душегубство было невиданным злодеянием. И вот нате вам – дикое и загадочное смертоубийство! Не понаслышке! Не где-то там, в дальних краях, а здесь, под самым боком и наяву!

С порывистым сиплым дыханием к саням подбежал один из мужиков, которые первыми подняли тревогу.

– Ну что тут? – запыхавшись, спросил он.

– Да вот, сам глянь, – ответил кто-то, уступая место ближе к саням.

– Ох, ты ж, твою мать, – содрогнулся мужик. – Жуть-то какая…

– А яны-то через Вовчы мох ехали… Другой жа дароги у нас нема, – со страхом произнёс Панас, и все сразу поняли его намёк.

Слова Панаса взорвали толпу горестными возгласами и всхлипами. Селяне загудели, с тревогой начав обсуждать свалившееся на них лихо…

За урочищем Волчий мох издавна закрепилась дурная слава проклятого места. Люди считали, что там обитает нечистая сила! И если в урочище начинала твориться чертовщина, то чаще всего это был не единичный случай. Порой нечисть так буйствовала, что селяне надолго забывали покой. Старики говорили, что даже целое поколение могло вырасти, с опаской оглядываясь на проклятое место. Но бывали и тихие времена, когда вдруг ни с того ни с сего возьмёт да и сгинет куда-то непонятное лихо. И тогда тишь да блажь тоже могли длиться несколько лет кряду. Вот такое затишье, похоже, и закончилось! Да ещё как! Душегубством!

Откуда на урочище свалилось проклятье и сколько это длится, даже никто из стариков не мог припомнить. Но жило поверье, что в Волчьем мху давным-давно произошло страшное событие из числа смертных грехов, вот с тех пор там и завелась нечисть. Старожилы лишь припоминали какое-то предание о любви молодого шляхтича к цыганке-красавице, но что именно в нём говорилось, ветер времени всё унёс.

Хоть и происходили раньше в Волчьем мху странные явления, да всё как-то обходилось одними страхами. Бывало, конечно, что скот пропадал в этом месте, а после люди находили лишь растерзанные их трупы. С виду раны были похожи на волчью работу, но… это только с виду. Уж как-то странно волки пировали над добычей! В страхе крепко дивились тогда селяне, да на волков всё и списывали. А на то, что у крупных животных иногда были переломаны ноги или хребет, люди для своего спокойствия закрывали глаза, вернее, притворно делали вид, что в этом нет ничего необычного. Да мало ли от чего может быть сломана кость толщиной с человеческую руку! Волки – да и всё тут! Однако в глубине души многие здраво понимали: волки такого сделать не могли, а вот волколак… Дальше продолжать такие рассуждения суеверные полешуки боялись.

И пусть бы в другом месте объявилось лихо – чёрт бы с ним! А вот то, что в Волчьем мху… Через это урочище пролегал единственный шлях, который выводил берёзовчан из плена болот и дремучих лесов. И теперь уж никто не рискнёт не то что в одиночку, а и малым числом отправиться по этой дороге. До этого старались ходить и ездить через урочище всё же по несколько человек, но бывало и в одиночку отчаянные головы появлялись там – всё тихо было. А теперь вот и это «было» сплыло!

Больше всех охвачен был страхом Яков, ещё недавно близко знавшийся с крайней нуждой и в отчаянии решившийся взять покос в Волчьем мху. Вот уже третий сезон заготавливал он сено на лугу в этом урочище – всё было спокойно.

Взбудораженная толпа продолжала судачить об участи Буслаев и о том, что за этим кроется. Крестьянам сейчас с превеликой радостью хотелось поверить в то, что разбойничье нападение на хуторян совершил кто-то из лихих земляков.

– Разузнать бы у Лушки, что и как там стряслось, – важно произнёс зажиточный крестьянин Демьян. – Да пана Ружевича надобно известить поскорее…

В любых разговорах Демьян неизменно норовил взять на себя роль старшого. Перед беднотой он полнился высокомерием и всем своим видом показывал, что местная голытьба беспорточная ему и в подмётки не годится. По этому поводу односельчане частенько сетовали и говорили о Демьяне, что к нему и на кривой козе не подъедешь. Мужики могли, конечно, осадить его гонор, ведь в молодости этот новоявленный гаспадар сам был почти батраком. Но сейчас Демьян говорил по толку.

Меж тем Лукерья, скорчившись в три погибели и уткнув голову в сено, гортанно икала, тело её вздрагивало.

– Вольга, попробуйте унять её, – сокрушённо обратился Демьян к пожилой селянке. – Бог даст, может, и скажет что…

Только теперь опомнившись, несколько баб кинулись успокаивать и укутывать несчастную.

Вскоре Лукерья перестала икать и стонать. Она то закрывала глаза, то отрешённо оглядывалась вокруг.

– Лушка, скажи, что стряслось-то? – не теряя надежды, спросил Демьян. Но тут же, видя безучастное состояние бабы, задал другой вопрос: – Ты признаёшь меня?

– Мне кажется, она сейчас и детей родных не признает, – ответил за неё мужик с краю деревни. – Надобно Асташонка порасспросить… Он из урочища, кажись, вместе с ними вылетел, да у самой околицы спятившая Лушка и спихнула хлопца с саней. Как бы с ногой худо не было… Вон, еле ковыляет…

Все настороженно обернулись в сторону сильно хромающего хлопца. К страху березовчан вдруг с облегчением начала прибавляться и некоторая враждебность. Зная Ефимку Асташова как отъявленного бедокура, некоторым односельчанам, «пострадавшим» от его проделок, сейчас точно было бы в радость, чтоб виновником этого чудовищного преступления оказался именно он…

Глава 2

Ефимка Асташов хоть и имел за плечами всего лишь чуть более семнадцати годков, но на его долю выпало столько испытаний и лишений, что и на семерых хватило бы. Несколько лет назад он и ещё двое младших детишек сполна познали всю тягость безотцовщины. А такое познание всегда тащит за собой и закадычных друзей своих – голод и нищету.

После смерти батьки на ещё неокрепшие плечи Ефимки по старшинству легло недетское бремя заботы о семье. Но не ныл и не жаловался хлопец выпавшему жребию, а вместе с матерью безропотно тянул лямку «крестьянского счастья». Ефимка старался, жилы рвал и с упрямым остервенением хватался за любую работу. Благо на мельнице в последнее время пришёлся ко двору, и мельник Домаш Евсеич сейчас был крайне доволен смышлёным работником.

У Ефимки была заветная мечта – стать небедным. Но не так-то просто выбиться в люди! По крестьянским меркам выбиться в люди – это стать самое малое хозяином средней руки. Сокровенная цель придавала Ефимке силы и упорства, и он крепился. А вот мать, похоже, надломилась. И сыну часто до отчаяния было горько за её тихие слёзы по ночам…

Настя, мать Ефимки, была из рода Чигирей, и сейчас она с радостным волнением отмечала, что сын как внутренне, так и внешне всё больше походил на их Чигирёвскую породу. Бывало, наблюдая за Ефимкой, она часто сравнивала его с Прохором в юности: и черты лица, словно у благородного шляхтича, и ростом и статью бог не обидел. Эх, вот только крайне беден парубок! Но зато глаза! Ясные синие глаза – несомненно, Чигиревские – так и притягивали к себе надёжностью. И взгляд этих васильковых глаз красноречиво говорил: от этого хлопца многого можно ожидать, но только не подлости. Это Настю, конечно, радовало, но и тревоге хватало места в материнском сердце: сын всегда был готов на отчаянный поступок, на который далеко не каждый может решиться. А ведь по молодости ухарской легко и дров наломать. Смелости-то у Ефимки не занимать, да и лихой удали не меньше, поэтому и верховодил он берёзовскими подростками. Верховодил да зачастую и проказничал вместе с дружками. Но к шалостям хлопца большинство односельчан относились с немалой снисходительностью, списывая всё на молодость. Сами ведь когда-то были такими.

Возможно, в бесшабашном озорстве Ефимка находил какую-то отдушину от беспросветных недетских забот, а порою и просто каторжного труда. Или, может быть, в проделках ему хотелось развеять наполнявшие его чувства отчаяния и горечи? Этого никто не знал…

И вот сейчас стоял этот парнишка перед толпою и робел как нашкодившее дитя. Отчаянная натура Ефимки была немало смущена от прикованных к нему десятков пытливых глаз, настороженных и почему-то как никогда недружелюбных. Это выглядело очень странно! У хлопца из головы не выходили обрывки жутких картин недавно увиденного, а тут ещё эти угрюмые взгляды односельчан!