Мои слова под дождем не мокнут, или Повесть о потерянном солнце. Книга 1. Основана на снах, музыке и воспоминаниях

— Хочешь подержать? Он о-о-о-очень старый, и наверное, очень ценный. Кусков за пятьдесят продашь.

Она доверила фотоаппарат моим рукам, отдав его с преувеличенной нежностью — как могла, наверное — а сама полезла в карман. Пока я и так и сяк примерялась к нему то глазом, то ладонями, пытаясь понять, как он функционирует, и самое главное, как именно держал его в руках ее дедушка, она что-то усердно искала. В ту минуту мне казалось, что стоит мне сфотографировать окно, траву, или ее, сидящую рядом со мной, а потом проявить пленку — то я увижу мир его глазами. Мне бы этого очень хотелось. Мне бы очень хотелось побывать в его теле и присвоить себе его слова — «записки», «понимание», «разбитое окно» и в особенности «февраль». Интересно, это она мне это обожание внушила, или я хотела получить его частичку применимо к своей персоне? Да и фиг с ним. Я посмотрела в окошечко. Оно показало мне кусочек затонированного окна, дорожный крестик и ее растрепанную макушку. Из неё торчали намагниченные волоски, качающиеся туда-сюда на своих невидимых качелях. На тех самых. Я была рада, что не забыла про них; они были рады, что не остались плоским воспоминанием — увы, они стали воспоминанием выпуклым. Я снова приложила глаз — помещенные в прямоугольник, угловатое плечо и катушка пленки, лежащая у нее на ладони, были красновато-коричневого оттенка. Я подумала — ее дед, должно быть, ни раз наблюдал ту же картинку.

— Видала?

Я навела окошко на ее губы. Улыбка сменилась раздражением и протянутой рукой. Та приблизилась к моему лицу и отобрала фотоаппарат. Все, теперь я была собой, со своим багажом слов и вопросов. Я подумала: а что, если этот багаж где-то оставить? — случайно или с таковой видимостью? Было ли бы мне жаль? Нет. Но мне было жаль, что в том фотоаппарате не оказалось пленки. Было жаль, что я не оставила ее улыбку гербарием и не убрала куда-нибудь в кошелек или в потайной кармашек пиджака. Было жаль, что Бим ушел от меня слишком рано, и что нет теперь ни его мух, ни той самой сумки-переноски. Я подумала — у ее деда этих гербариев, наверное, и в кошельке, и в карманах было полным полно. Невольно я представила его, седого и с палкой в руке, или как там, с посохом — так они у пастухов называются? — представила, как он стоит и молча наблюдает за тем, как овца сжирает все его памятные гербарии — ее улыбку, смех, зелень травы и яркость солнца, прелесть и вдохновение музыки. Все-все. Почему ее с ним нет? А я бы к нему ее отпустила? Мой багаж все пополнялся и пополнялся. Было не жаль его где-то оставить или кому-то подарить. Было жаль штанов, в которые я уже не влезала, а все таскала с собой как дура, в надежде на что-то — в надежде на что? — и оставляя этот багаж где-нибудь в магазине или на дороге, я бы сперва их достала, продолжая рассчитывать на то, что когда-то в них влезу.

— Ты чего молчишь? Не пробовала ни разу?

Я мотнула головой. Она наклонила свою, мол, ну ничего, сейчас догоним.

— Пленку вставляем внутрь. Вот так, усекла? На кнопочку надо нажать и она сама закатывается, видишь? Теперь можно снимать. Правда тут всего тридцать шесть кадров.

— Тридцать шесть?

— Ага.

— Считай, тридцать шесть фоток. Не так много, да? Дедушка раньше очень много фотографировал. Могу тебе показать пару фотографий. Потом.

Она перевернулась на спину, продолжая вертеть в руках фотоаппарат. Я удивилась — в ее руках он выглядел совершенно не тяжелым, как если бы эта тяжесть впитывалась и нейтрализовалась ее руками.

— У меня есть его пленка. Бабушка подарила мне ее на день рождения.

— Правда?

Я приподнялась.

— Ага. Я ее еще не проявляла.

— А собираешься?

— Когда-нибудь.

— Не думаешь, что прояви ты их, вопросов в твоей голове стало бы меньше?

— Если честно, то нет.

Может, все это от пристрастия к вопросам? — к тому, чтобы плодить их и намеренно не искать ответов? А я этим тоже страдала?

— Я бы хотела проявить их в какой-то особенный день, если ты понимаешь. Может перед смертью или типа того, что бы я такая о, теперь я понимаю, и потом сразу умерла. Чтобы новых вопросов не появилось. Чтобы не успели, знаешь. И чтобы я умерла с видимостью пустого листа.

— Как думаешь, если бы ты выписала все вопросы из своей головы на бумажке, то сколько бы их там было? Если бы была возможность их сосчитать.

— Бумаги всегда будет мало. Любого блокнота тоже. Поэтому, я считаю, уместнее будет вопрос: сколько таких блокнотов мне понадобится?

— И сколько?

— Фиг знает. Может, целый магазин. Не хочешь выйти поснимать?

— А с лестницами у нас какой план?

— Я думаю, нам надо найти ту, по которой взбирался мой дедушка.

— А кто-нибудь знает, что это была за лестница?

Ия промолчала и я не поняла, что она имела ввиду — да или все-таки нет. А может, уместнее было бы все-таки «не знаю»? Она взяла фотоаппарат и сигареты. Я взяла себя в руки, а потом все свои вопросы в охапку. Может, самое время оставить их где-нибудь под кустом или утопить в реке? Дорожка хрустела мелким гравием. Солнце катилось от нас куда-то туда, где нас нет. И где нет наших вопросов и слов. Где, возможно, только лестницы и что-нибудь еще — шашки, вино и овцы? Наверное. Небо стало нежнее, как будто перед дождем. Нам стоит его ждать? Или нет? И смогут ли эти вопросы оставить меня в покое?

— А как эти снимки потом проявляют?

— Что, даже в фильмах не видела?

Гравий шуршал под ее подошвами. Она наткнулась на мое молчание и обошла его стороной. Потом дорожка гравия перешла в песок и наши шаги стали тише и гулче.

— Ну ты даешь, тетя. Ну короче, сейчас таких мест наверное нет, но раньше, когда, к примеру, мой дедушка был еще молод, были специальные студии. Внутри них были красные стены. И все красное, воображаешь? Может, какие-то лампы были или типа того. Не знаю. Но сейчас можно проявлять их с зашторенными окнами, на крайняк — под одеялом. Ванная тоже сойдет.

— А почему именно так?

— Почему именно красный?

— Ага.

— Так не проявится наша пленка. Интенсивность света при прохождении через красный светофильтр очень сильно уменьшается по всем частотам спектра. А оставшийся свет не содержит инфракрасного, который в первую очередь и засвечивает.

— А, ясно.

— Но любую современную пленку проявляют в абсолютной темноте.

— Получается, это темнота высвечивает картинки?

— Угу.

— Но свет этого сделать не может?

— Не-а.

У нее под ногами зашуршали мои слова.

— Получается, темнота может быть светом?

— Тогда как в самом свете есть доля темноты. Да, все правильно. Вот отфоткаем эти тридцать шесть кадров, и можно пробовать.

Мы не спеша пошли к реке. Рядом, как памятник, стояла какая-то заброшенная лодка. В нее можно было сесть и смотреть на воду — представлять, что плывешь куда-то, где нет нас и наших слов и вопросов. Интересно, а под водой лестницы тоже бывают? Или таких нет вообще? А как же затонувшие города? Вместо того, чтобы сесть в эту лодку и отправится искать когда-то затонувшие лестницы, мы выбрали местечко на берегу чуть поодаль от спуска. Лестница находилась в десяти метрах от нас и простиралась вниз до самой воды. Солнце прощалось с нами, а песок оставался теплым. Это было похоже на тайные встречи любовников. Может, они и были любовниками? А река? Река ведь тоже теплеет, но когда как — иногда она остывает быстрее, чем песок. Выходит так: солнцу песок и река, а небо — птицам. А нам что? А нам все из вышеперечисленного. Но им мы не принадлежим — ни солнцу, ни песку, ни реке, ни птицам — мы принадлежали только себе. Иногда друг другу. В этом наша потерянность. В этом наша боль и тоска.

— И что, ты даже криминальные фильмы не видела?

— Ты же говорила, они плохо влияют на пищеварение.

— Это я про боевики говорила.

— И что-то про нарушение гармонии с миром.

Она махнула рукой и украдкой на меня посмотрела, мол, неужели помнит, или это все-таки ну вот, сама себе на хвост наступила? Я сняла сандали и пропустила теплый песок сквозь пальцы. Вы же знаете такое выражение: «время сквозь пальцы?» Это было оно. Я это почувствовала. Это было все равно что пропускать через себя весь мир. Она отдала мне фотоаппарат и я навела на нее окошечко. Тогда я снова пропустила его через себя. Но уже больше не выпустила.

— Нажимай, не бойся.

Я нажала. Наверное, в этой фотографии этот мир тоже застыл. И его кусок в ней так и останется, может быть, гербарием, или тем паучком, бегущим куда-то мимо. Так и он, наверное, куда-то бежал, а я поймала его одним щелчком — чик! — и тот опять куда-то заторопился, пытаясь объять всего-всего себя. У него получится? Ия искала сигареты, а я следила за ней в маленькое окошечко, чувствуя, что мира на этой фотографии уже нет — он бежал за солнцем, сверкая пятками по водной глади. Тогда я направила окошечко на нее. Вода была нежного розового оттенка, а следы бегущего мира, отдавая мне в глаз копьями бликов, светились слепящим оранжевым. Они выглядели как очередная победа мира над солнцем. Может, солнце поэтому от нас убегало, а потом прибегало к кому-то другому? — потому, что его догонял мир? Так и носятся, наверное, по кругу, опережая время и друг друга — а им суждено встретится? Я подумала, что нет. Все равно что нам это солнце догонять — фигня полная.

— Вон-вон! Птичек тоже сними!

Чайки встрепенулись и полетели через все небо. Наверное думали, что мир его у них украдет. Я с грустью сделала пару снимков. Мы посмотрели друг на друга. Сигарета на ее губе медленно закачалась — качели, видимо, и тут побывали.

— Может попробуешь меня с той лестницы толкнуть?

— Давай посидим еще минут пять. Мне надо собраться с мыслями.

— Да ладно, че ты. Упаду так упаду. Ну покачусь, может, кубарем. Ничего такого.

Мы засмеялись. Она поперхнулась и я засмеялась громче.

— Второй перелом ключицы схлопотать не боишься?

— А вдруг это та лестница? Вдруг это того стоит?

Я пожала плечами.

— С чего ты решила?

— Мы с дедом часто приезжали сюда.

Ее голос настойчиво перебивал шум волн, набегающих на песок. Я взглянула на берег — все-таки, доля соперничества между ними была.

— На этом месте он учил меня фотографировать. Прям как я тебя.

— А ты не подумала, что если ты свою лестницу найдешь, меня с моей уже некому будет толкать?

— Заплатишь кому-нибудь. А может, кто-то захочет стать добровольцем.

— А если серьезно?

— Можем вместе с нее покатиться. Кувырком, а?

— Держась за руки?

Вместо ответа она поднялась на ноги и протянула мне руку. Я сомневалась недолго и схватилась за ее ладонь, будто я — чайка, а она — мое небо, за которое мне предстоит бороться. Солнце было еще тут, с нами, когда небо скаталось. Вот-вот прыснет дождик. Я чувствовала его приближение всем своим нутром. Река, кажется тоже — боялась, что смоет песок? Если так, возможна ли между ними тайная любовь? Это все объясняет. А я шла за ней по песку, оставив ему свои сандали. Лестница была длинная, пространная; где-то на середине держала поворот, огибая береговой выступ. Смотря на нее издалека, я невольно оценивала ее масштабы, прикидывая, где нам повернуть и как извернуться, чтобы не пролететь через перила и не нырнуть головой в песок.

— На раз, два, три?

Я дважды сжала ее ладонь и это было да. Пора бы нам изобрести собственную азбуку морзе. Она побежала прежде, чем я тронулась с места, и мы обе упали в песок, так и не отпустив руки друг друга. Смаргивая запутавшиеся в ресницах дождинки, я лежала на песке и думала, будет ли в наших жизнях момент, когда мы их отпустим, и наконец, что же должно произойти, чтобы мы это сделали? Она, должно быть, тоже смотрела в небо, и дождинки, должно быть, тоже капали ей в глаза.

— Еще раз?

Ия подняла меня на ноги. И я, шатаясь и немного дрожа, подумала, что это, наверное, то и было. Это и был мой лучший ретрофутуризм. Не хватало Бима и его мошек, и еще чуть-чуть — бабушки с ее кашей. Не все так просто — на этом пришлось бы закончить рассказ.

— Раз, два, три!

И мы понеслись, опережая друг друга, как мир опережало солнце и наоборот, солнце опережало мир — с таким же успехом. Но в единой точке им никогда не сойтись. Ноги мерзли, соскальзывали, и пару раз разъезжались на повороте, а она поддерживала меня за руки, не давая упасть и повалить ее за собой — так солнце и мир поддерживают друг другу жизнь. Мир не давал солнцу навечно закатиться за горизонт; солнце не позволяло миру закатиться за горизонт вместе с ним — на двоих там места не хватит. Отбежав, мы повалились на песок. Выигравших нет.

— Как думаешь, получилось?

Я подумала, что получилось с первого раза. Но ничего не сказала.

— Давай представим, что получилось. Закрой глаза и скажи что видишь.

Я отвернулась к реке. Дождь танцевал на воде, как на плотно натянутом барабане. Я смотрела на капли как завороженная, пока те текли по моим волосам и затекали в уши, склеивая волосинки между собой. Солнце, наверное, тоже смотрело — оно было здесь, с нами. Я вытянула к нему руку, но вместо него коснулась дождя.

— Ты первая.

— Ты не закрыла глаза.

Я сжалилась.

— Закрыла.

— Точно?

— Да.

Она помолчала. Мелкая дробь дождя заполнила собой паузу.

— Я вижу огромное решетчатое окно. Круглое, окрашенное белой краской. За ним зеленый-зеленый газон, как на картинках или календарях, ты по-любому видела, а на горизонте — серо-белые горы, похожие на вывернутый наизнанку кариес.

Я не сдержала смешка. Она небольно дернула меня за палец.

— На газоне пасутся овцы, чистые-чистые, белые-белые, а главное кудрявые. Из их шерсти бабушка свяжет носки. Среди овец я вижу дедушку. Он курит сигарету и машет мне рукой, закрываясь второй от солнца. На нем кепка «Янкиз», куртка из овчины и митенки. Я пью горячий чай и смотрю на него в окно. Не знаю почему, но вкуснее чем в детстве чай никогда не будет — почему? — проблема в нем или все-таки в нас? А может, ни в том и не в другом? Иногда мне кажется, что мир, в котором мы спим и едим, уже не тот, в котором мы спали и ели когда-то давно. И ощущается это так, словно в какой-то момент его для нас подменили. А этот мир ничто иное как громадный коридор, из которого нам всем нужно искать выходы. И у каждого этот выход свой. Представляешь? Коридор вместо настоящего мира — звучит как антиутопия или кем-то выдуманный ретрофутуризм, который так же случайно сбылся, как маленький паучок навечно застыл на страницах книги.

А дождь все капал и капал. Наверное, он в этом коридоре главный.

— А шанс один из миллиарда возможных. Вот и посчитай вероятность. Был у нас в универе препод по математике. Он был настоящим фанатом теории вероятности, и любой наш спор или диалог сводился к тому, что ну вот и посчитайте, какова была вероятность победы сборной Германии, или вот и пораскиньте мозгами, какова была вероятность того, что мои сигареты кончатся уже в воскресенье, а не утром сегодняшнего дня. Примерно такие задачки и были, клянусь тебе. Не все их, конечно, решали правильно — да и кто знает, как было правильно, а как нет? — но он то знал. Потом он выиграл дом в лотерее. Забавно? Еще бы! Этот случай до сих пор удивляет меня. Так в чем суть? Суть в том, что угадать ее, эту вероятность — как два пальца обоссать, легче только попасть впросак, а не под нужный процент. Но он в него попал. Хороший был дядька.

Ее рука шелохнулась, потом зашуршала одежда. Я догадалась, что она приподнялась, и тогда открыла глаза.

— Давай так, какова вероятность того, что мы найдем нужную лестницу?

Я подумала, неужели она хочет обсудить это под дождем?

— Сперва нам нужно посчитать общее число лестниц.

— Это же невозможно.

— Под ним будут пониматься все известные нам лестницы. Вот какие ты знаешь?

— У нашего дома.

— Ну.

— У дома администрации.

— Ну.

— На двух мы сегодня уже были.

— Ну.

Я замолчала.

— А на одной еще не были.

— Правильно.

Она выжидающе на меня смотрела, кажется, ведя свой подсчет про себя. Мне было нечего сказать. Она заговорила сама:

— Подземный переход — две, торговый центр — шесть, дом моего дедушки — две спереди и две сзади, продуктовый — одна, парк аттракционов — черт его знает, примерно семь. Еще примерно десять — соседские.

Она взяла палку и начертила на песке такой чертеж:

— А двадцать откуда взялось?

— Это те лестницы, на которых мы были с дедом.

— Ясно. И как это нам поможет?

— Не знаю. Потом решим.

Задачку смыло дождем. Она помогла ему палкой. Фотоаппарату был конец. Какова была вероятность? Что возьмем за m, а что за n?

И какой будет x?

5

Вот кому всегда смотрят в один глаз

— А ты о чем подумала?

— Когда это?

Ее взгляд, проходя через меня насквозь, вытягивался и упирался куда-то в стену или в окно, точно не знаю — так смотрят тогда, когда некуда девать взгляд — не засунешь же его в карман или еще куда? — а смотреть куда-то нужно. В такие моменты кажется, что вместе с их взглядом выпадают и сами носители, устремившись вникуда или во что-то другое, на это вникуда похожее — в саму суть предмета или в его отсутствующую суть. Если хотите, называйте как угодно. Ия отжимала волосы полотенцем, а потом бездумно потрошила челку, наводя на лбу новую геометрию.

— Когда я спросила тебя о том, что ты видишь.

Что, про мошек тоже рассказывать? Нет, спасибо.

— Да не знаю. Ничего, наверное.

— Наверное, ты в чем-то права.

Она говорила медленно, кажется, вкладывая в слова самый минимум смысла.

— Никогда не знаешь, что будет на самом деле. Там. И кто там будет. А может, этих выходов море? Может, — ее рот замер на целую секунду, а потом опять заговорил, будто на целую секунду забыл, что что-то до этого говорил, — мы можем спутать свою лестницу с чьей-то другой?

Она дала мне полотенце. Я смяла его в руках и приложила к груди. На футболке вырос едва заметный мокрый полукруг.

— И смысл тогда всех этих лестниц?

— Найти свою.

— А дальше что?

— Фиг знает. Жить.

— Какая разница: жить тут или там, за лестницей?

Я посмотрела на нее.

— Ты что, мне в один глаз смотришь?

— Ну да, наверное. А что?

— Ненавижу когда ты смотришь мне в один глаз. Я чувствую себя глупо.

— Я ненавижу, когда ты куришь — неважно что.

Ия передернула плечами. Я думала, что она полезет за сигаретой, но нет.

— Так о чем ты тогда подумала?

— О мошках, о Биме, о бабушке и манной каше. И о тебе.

— Расскажи. И вытрись полотенцем. Замерзнешь.

Я помолчала, обдумывая, что конкретно она хочет услышать, и то, что я могла бы ей доверить — скажем так. Я взяла фотоаппарат, завернула его в полотенце и положила на подлокотник, будто это могло что-то исправить. Когда хоронят, тоже, наверное, думают, мол, авось проснется сейчас и скажет, что все это было ошибкой.

— Бим — моя собака. Раньше, когда я была маленькой и когда он был еще жив, он жевал мошек, а я говорила ему, чтобы глотал их прям так, целиком.

— Здорово.

— В моем ретрофутуризме он все еще жует их несмотря ни на что.

— А с манной кашей что?

— Я жевала ее, а бабушка говорила мне глотать ее целиком, как я говорила глотать мошек моему Биму.

— А я?…

— А ты — это то, как мы сидим с тобой рядом и говорим невесть о чем.

— Как сейчас?

— Ага.

Она молчала, а я как следует обмозговывала то, почему она ничего не сказала мне в ответ. Получается, меня в ее ретрофутуризме не было? Получается, она бы променяла меня на мир, в котором есть все, кроме меня? Я почти могла это понять. Но не до конца — я бы променяла ее на Бима и, может, даже на бабушку с ее кашей — но ни на что и ни на кого больше. Почему она просто не могла добавить меня в своей ретрофутуризм?

— Ты не представляешь как сильно я хочу домой.

Я посмотрела на фотоаппарат. Он, тоже, наверное, много чего хотел. Не промокнуть, например.

— Как думаешь, ему хана?

— Да не, нормально. Оклемается.

Стекла отчего-то запотели и я провела по своему рукой, оставив на нем разводы из маленьких капелек. Долго ждать не пришлось — на меня тут же уставились промокшие провода и птицы, усадившие на них свои маленькие задницы. Они сидели ровно друг за другом, а их сверкающие взгляды были устремлены в одну точку. Их перья, мокрые от дождя, казались напомаженными подсолнечным маслом. Впившись глазами в наши окна, они пожирали все, что находилось за их пределами — мое смятенное лицо и мои покрасневшие уши, обмотанный мокрым полотенцем фотоаппарат и пятна от горчицы на заднем сидении. Страх опускался на меня постепенно. Я обнаружила его внезапно.

Для птичьих их взгляды казались мне до предела осмысленными. Я поймала на себе один такой и меня тут же передернуло от страха, и кажется, легкой лихорадки — она обхватила мои лодыжки и села своей маленькой задницей мне стопы, чтобы я уж точно никуда от нее не сбежала. Я зашторила окно велюровой занавеской и повернулась к нему спиной, притворившись, что ничего не заметила. Но этот взгляд приклеился к моим лопаткам первоапрельской запиской «пни меня под зад», и я сидела, до предела нервная и какая-то напружиненная, чувствуя, как чьи-то глаза выводят на моем позвоночнике упрямые дуги и запятые — как в игре, где надо рисовать на спинах, а потом угадывать рисунки вслепую. Тогда рисунок был примерно таким:

Я украдкой на нее посмотрела. Ее лицо казалось мне озадаченным. Наверняка Ия пробовала на вкус какой-то новый вопрос. Вдруг за одну секунду ее выражение лица сменилось чем-то другим. И не успела я уловить это изменение, как она заговорила со мной.

— Ты похожа на испуганного котенка. Только ушей не хватает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вы бы подумали, что я узнаю все ответы на вопросы, пока я не стану старым. Но я слишком много времени думал и я слишком много времени проводил. Пришло время идти. И мне нужно веселье, веселье, веселье, веселье, веселье, веселье.

2

И мне нужно веселье, веселье, веселье. В моей жизни, жизни, жизни. И мне нужна жизнь, жизнь, жизнь. В моем веселье, веселье, веселье.

3

О, я вчера прогулялся по Нью-Йорку. И я увидел что-то написанное на машине. Было написано: «Чем меньше у вас есть, тем больше у вас свободы». Чем меньше у вас есть, тем больше у вас свободы. Поэтому я пошел домой и все бросил.