Истории города Онса

– Вот именно, – раздельно сказал Нараск. – Он там родился. Однако при этом он живет в Мантиле. Ятя, ты в Закрытый лес не пойдешь.

– Вот еще! – пискнула я и разрыдалась, не столько от его слов, сколько от тона. И еще от разочарования. Как я теперь посмотрю в глаза Риган?.. Получается, что он просто испугался идти в Закрытый лес?!

Нараск подошел ко мне и, крепко обняв, погладил по голове:

– Прости, Ятенька, я не хотел тебя расстраивать. Но я говорю то, что точно знаю. Я ведь тоже был в Мантиле, там о Закрытом лесе известно больше, чем здесь, и известность эта плохая. Того, что я знаю, вполне достаточно, чтобы не пустить в лес тебя и не идти туда самому.

Я, не имея сил вырваться из его объятий, сквозь слезы попросила рассказать те истории, из-за которых он не хочет идти. Нараск что-то начал рассказывать, и вскоре я с ужасом поняла, что его повествование выглядит так же расплывчато и неясно, как всегда, когда он говорил о Мантиле. Я много раз пыталась расспросить его о его родном городе, но в результате у меня не сложилось о нем никакого представления, до тех пор пока мы сегодня сами там не оказались. Вот и сейчас, когда Нараск замолчал, я ничего нового не узнала, кроме того, что в лесу есть Черные Монахи, крючконосы, камышовые существа, несколько полян и колодцев, ведущих в странные места, и все это опасно.

– Послушай, то, что ты рассказал, я знала и от продавца! – запротестовала я, выбираясь из его рук, чтобы заглянуть ему в глаза. Глаза смотрели с чем-то вроде ласковой горечи.

– А зачем подробности, Ятенька? – спросил муж. – Они ничего не поменяют. Если даже тебе покажется, что в Закрытом лесу безопасно, так не будет, понимаешь?

– Понимаю, – прошептала я. – Но что я скажу Риган?! Что мы туда не идем, потому что опасно, а они пусть идут?

– А про это я сказал еще вначале: у Риган и Олега все равно других выходов нет, а зачем идут Алла и Буллан, я не знаю. Это не значит, что нужно идти и нам.

– Ты опять чего-то мне недоговариваешь, да? – воскликнула я с отчаянием. – Опять какие-то секреты, которые я не должна узнать?

– Я говорил, что, наоборот, хотел бы, чтобы ты их узнала, – напомнил Нараск. – Но это не так просто. Например, сейчас я ничего тебе рассказать не могу, потому что ничем хорошим это не обернется.

– Но оно уже не оборачивается! – наконец повысила я голос, вскакивая с кровати и отбегая к окну. – Пока что я понимаю, что из-за каких-то твоих секретов мы бросим на произвол судьбы Риган и Олега и будем отсиживаться в Онсе! Я так не хочу! Тем более, ты мне даже не объясняешь толком, в чем дело!

– Я не могу объяснить! – сказал Нараск с неожиданным отчаянием, и, тут же изменив выражение лица, снова заговорил спокойно-ласковым тоном: – Ятенька, на самом деле мы все ходим под этим произволом судьбы. Никто не сказал, что если мы пойдем с Риган и Олегом, кому-то будет хоть немного лучше. Поверь мне, скорее наоборот. Поэтому мы идти не должны.

Дальше, как я ни уговаривала мужа, ничего не менялось. Наконец я просто так устала и наплакалась, что посреди фразы свернулась клубком на кровати и уснула.

Время для меня началось ужасное. Выматывающие разговоры у нас стали случаться каждый день, потому что я ничего не могла понять, а Нараск, видимо, ничего не хотел объяснять, хотя, судя по его виду, мучился не меньше меня. У Риган я не появлялась, а Иванычу сказала что-то неразборчивое: тот не стал больше расспрашивать, поглядел на меня жалостливо и с обидным пониманием вздохнул:

– Говорил я тебе, вначале у мужа спроси. У него, видимо, там свои какие-то соображения. Да и ладно, вы и не обязаны.

Мы-то были не обязаны, однако ужасное чувство, что я теряю одновременно и мужа, и всех друзей, меня не покидало. Четыре дня я по-всякому пыталась разговаривать с Нараском, а на пятый совсем замолчала и стала думать.

За окном завывал ветер и сыпал мелкий снег – сейчас наш дом находился как раз на границе снежной зоны; Нараск снова задержался в своей аптеке, очень может быть, нарочно, чтобы поменьше говорить со мной, а я лежала на кровати, подложив руки под голову (они утонули в волосах, как в паутине) и глядела в темный потрескавшийся потолок. И думала. Получалось, что если я ничего не сделаю, то потеряю и мужа, и друзей. Друзей – понятно почему, а мужа… Я же его все равно разлюблю, не из-за обиды, а потому что, оказывается, со мной все это время был совсем другой человек, не такой, как я себе придумала, глядя на его красивые глаза и ласковую улыбку. «Романтика, доченька, – это хорошо, – вспомнила я слова мамы, сказанные неожиданно-озабоченным тоном, когда она помогала мне наряжаться перед свадьбой. – И познакомились вы прекрасно, и родство душ у вас – это замечательно, но, главное, чтобы вы хорошо жили, когда романтика кончится». «А зачем ей кончаться?» – удивилась тогда я. «Низачем, просто так уж получается. Всю жизнь на красивом знакомстве не построишь».

Сейчас мама, конечно же, полюбила Нараска и много раз мне говорила, что зря они с папой за меня тогда волновались… А вот выходит, что вовсе и не зря. Что же получается? Если я останусь, не будет ни друзей, ни мужа. А если пойду одна, без Нараска, то у меня в любом случае останутся хотя бы друзья. Это все же лучше, чем ничего…

Тут мне пришлось встать, чтобы протереть красные глаза, смахнуть слезы с щек и ушей и высморкаться. Как раз когда я сворачивала совершенно мокрый носовой платок, пришел Нараск. Я посмотрела на него и поняла, что если я сейчас же не скажу, что хотела, он снова меня заговорит. Поэтому я торопливо глотнула воздух и сдавленно начала:

– Подожди… В общем, я решила. Я обязательно пойду в Закрытый лес с Риган. Мы с детства дружим… Ну, я ее не брошу. А ты… Я понимаю, ты с ними со всеми недавно знаком… Они тебе никто… Ты можешь не идти… А я пойду.

Выражение лица мужа, пока я говорила, менялось так сильно, будто передо мной прошло сразу несколько разных Нарасков. Был Нараск обычный: терпеливый и ласковый, был сильно удивленный, а потом он вдруг сменился яростным, с потемневшими глазами и даже как будто искаженными чертами лица, но прежде, чем я испугалась, ярость сменилась безнадежным тихим отчаянием. Я уже замолчала, а он, похоже, несколько раз пытался начать говорить, но не мог из себя выдавить ни слова. Только через три минуты ужасной звенящей тишины он, наконец, прошептал, глядя вниз:

– Что же ты делаешь, Ятенька… Ты думала, я так боюсь идти, что останусь тут, если ты пойдешь? Правда, я боюсь, но не этого.

– А чего ты боишься?

– Сама скоро увидишь, когда мы войдем в Закрытый лес, – сказал Нараск каким-то совсем уж не своим голосом. Я подумала было, что он сейчас вообще уйдет из квартиры, но он, наоборот, подошел ко мне, сел рядом и обнял меня так крепко, будто через пять минут мы должны были расстаться навсегда.

– Ну что ты… – начала я уже без всякой уверенности и решимости, пытаясь разглядеть его занавешенное волосами лицо в слабом свете, падающем из окна. – Если бы ты мне хоть что-то объяснил… Риган – моя лучшая подруга… Ну, хочешь, я ради тебя останусь тут?! – вырвалось у меня помимо воли, о чем я мгновенно пожалела и застыла в страхе, что муж сейчас уцепится за эту фразу и согласится. Но он только покачал головой:

– Нет, видимо, надо идти. Ничего не поделаешь, Ятенька. С судьбой спорить нельзя.

Согласие мужа я, конечно, получила, но радости это мне не прибавило нисколько. Когда мы на шестой день собрались вместе, обсуждая, что будем делать и как себя вести в Закрытом лесу, Нараск сидел рядом со мной, напоминая безрадостную тень самого себя. Алла и Буллан, судя по их громкому ехидному перешептыванию, это заметили. Я сердито глянула на них: они явно решили, что Нараск спал с лица от страха. Риган и Иваныч, конечно, тоже это все увидели и также о чем-то зашептались, но скорее сочувственно и беспокойно, после чего Иваныч напрямик сказал:

– Слушай, Нараск, если вы из-за нас поцапались, так этого не надо. Это ведь на самом деле наши проблемы.

– Я тоже это говорил,– отозвался Нараск негромко, – но Ятя хочет идти с вами, так что и я пойду с ней.

– …Барабанного боя тут не хватает! – прервав короткую тишину, рассмеялась Алла. – Или торжественной музыки, как у нашего моря.

– Хотя мы вроде тоже согласились пойти, но не так трагично! – хмыкнул Буллан.

– Вы-то да, – недовольно прервал их Иваныч. – А этот парень, между прочим, в Мантиле жил, откуда легко в лес попасть. Ты там бывал? – вдруг спросил он у моего мужа прямо. И Нараск так же прямо ответил:

– Да.

– Ой, а ты мне не говорил… – изумилась и даже обиделась я. – Почему же сразу не объяснить было…

Остальные тоже зашумели, но Олег прервал их решительным:

– А ну тихо! Чего галдим-то? Ну и ты тоже хорош: до последнего дня ничего не говорил. Мог бы рассказать, что и как, мы бы получше подготовились.

– К походу в Закрытый лес нельзя подготовиться, – сказал Нараск без выражения. – Там слишком много всякого. Вообще, важнее всего умение, если что, быстро бегать, поэтому чем меньше вещей у вас будет, тем лучше. Что еще сказать?.. К Черным Монахам, камышовым существам и прочим ни в коем случае нельзя подходить близко. Ночью идти нельзя, но это не так страшно, потому что там много мест для ночлега, их обычно знают все проводники. Грибы и ягоды не отравлены, и ту еду, что лежит в кладах, тоже можно есть. Колодцы опасны, но про это все проводники знают. Поляны непредсказуемы, потому что с них может выскочить кто угодно, и неожиданно. Вообще в лесу все будет казаться непривычным и искаженным, кое-где может без причины охватывать страх. И люди, и существа могут изменяться у вас на глазах. Придется привыкнуть.

– Да уж, привлекательное местечко, – поежилась Алла: на ее лице не осталось и тени улыбки. Иваныч же деловито сказал:

– Ну спасибо, теперь хоть яснее. Ты в лесу лекарственные травы собирал? Может, пригодишься нам: тропинки-то знаешь, наверное…

– Может, пригожусь, – чуть наклонил голову Нараск. – Но тропинки вам покажет проводник.

– А крючконосы эти… – вступил Буллан, рассеянно отколупывая кусочки краски с угла стола. – С ними вообще как, договориться можно?

– С восточными крючконосами можно говорить, но они редко встречаются. Большая часть перебралась в города, например, в Мантиле их много. С западными – нет. Разговоров у вас не получится. Тем более, что придете вы не говорить с ними, а грабить их. К ним просто нельзя приближаться: лучше, как увидите, сразу бежать.

– Мда, – Иваныч усиленно потер переносицу. – А как западных от восточных отличить-то? Поди пойми, от кого бежать, от кого нет…

– Бежать лучше бы от всех, – посоветовал Нараск, невесело усмехаясь. – На всякий случай. А так… Вроде бы говорят, что у всех восточных темные глаза и одежда красных оттенков, а у западных одежда в синей гамме и глаза зеленые или голубые. Голоса у восточных несколько… писклявые, а у западных гораздо ниже и с громом.

– С чем? – удивились мы.

– Услышите – поймете…

– А ты сам слышал? – не выдержав, спросила я мужа, просто пораженная огромным количеством сведений, которые он от меня скрывал.

– …Да, – ответил Нараск после небольшой паузы, и мне показалось, что он соврал. Боже мой, ну зачем?!

Остальные, которые не так хорошо умели различать оттенки Нараскового голоса, ему вполне поверили. Иваныч хотел еще что-то спросить, но он сказал, что больше ничего не знает, и остаток встречи просто сидел молча, покачивая головой и иногда закрывая глаза. От меня при этом не отстранялся, наоборот, крепко сжимал мою руку, так что я понимала, что он не обижается, а действительно сильно волнуется. Но, видимо, пока мы не войдем в лес, я так и не пойму, в чем дело…

Когда мы вышли из дома Риган, Нараск неожиданно сказал мне:

– Пойдем прогуляемся, Ятенька.

– Ну пойдем… – согласилась я нерешительно и подала ему руку.

Мы пошли бродить по городу в постепенно спускающихся сумерках. Заглянули к морю, которое было плоским, как блюдце, и даже поленилось испугать нас волной, к реке, мелкая часть которой подмерзла из-за того, что пришлась на снежную зону, и, наконец, поднялись на большой холм в центре Онса, заросший деревьями с желтой корой, чтобы попасть к Центральной башне.

Башня возвышалась посреди холма-парка, теряясь шпилем в сумерках. С ее подсвеченной маленькими розовыми лампочками винтовой лестницы, когда мы подошли поближе, как раз сбежало несколько припозднившихся туристов. Один из них попытался выразить нам свое удивление, что у нас «одновременно и зима, и весна, и осень, и лето», но мы промолчали и начали подниматься.

Наверху была маленькая площадка, выложенная разноцветным кафелем, с круглым столиком и несколькими стульями. Прямо из столика толстой блестящей спицей рос шпиль, на его конце горела яркая желтая лампочка. Не сговариваясь, мы обошли стол и встали рядом, опираясь на ограду площадки. Здесь было светлее, чем внизу, и можно было разглядеть расстилающийся вокруг вечерний Онс, на четверть заснеженный, на другую четверть покрытый желтыми листьями, а на остальные две четверти – зеленый. По нему тянулись цепочки огоньков: фонари, окошки, магазины… Я посмотрела на знакомый профиль Нараска, потом снова вниз, и наши непонимания и обиды показались мне такими же мелкими, как фонари и домики, видимые с башни. Зачем нам ссориться? Ну, пускай он не говорит мне чего-то, но он ведь меня любит, это я вижу совершенно точно!

– Мы с тобой, когда познакомились, почти так же гуляли, – вспомнила я, кладя голову ему на плечо.

– Да, Ятенька, я помню, – ласково отозвался он. – Поэтому и предложил пройтись. Мало ли, как потом сложится.

– Ты считаешь, что мы оттуда можем не вернуться?!

– Конечно, можем. Хотя этого не будет, скорее всего. Просто даже если все обойдется относительно благополучно, много что изменится… За что ты меня любишь?

– Что?.. – опешила я от такой резкой смены темы. – Ну… Я точно не знаю. Вроде бы… За все. А это очень важно, за что точно?

– Пожалуй, – абсолютно серьезно кивнул Нараск.

– Ну… Вначале, когда я тебя увидела, мне понравились твои глаза, у них было какое-то такое… Выражение… Что я… – тут я сбилась и замолчала, не зная, что еще добавить.

– Что ж, – непонятно сказал муж, – может быть, и есть какая-то надежда. Пойдем домой, Ятенька, у тебя пальто легкое, еще простудишься.

Он первым пошел вниз по винтовой лестнице, а я шла следом, в недоумении машинально теребя растрепанную косу, глядя в его затылок и решительно не понимая, как связана надежда и то, что мне понравились Нарасковы глаза.

Следующее утро выдалось солнечным и безветренным. Онс наполнился гуляющими жителями и туристами, только мы все, молча шагающие к метро, были невеселыми. Впереди, как ни странно, неслись Алла и Буллан – точнее, Буллан тащил Аллу, которая шла с меньшим энтузиазмом; потом размеренным шагом, почти попадая в ногу, шествовали Риган и Олег, судя по их спинам, полные суровой решимости; ну а в самом конце, немного отставая, неровными сбивчивыми шагами плелись мы с Нараском, измученные переживаниями предыдущих дней и почти бессонной ночью. То есть я-то заснула, но проснулась посреди ночи от того, что муж сидит рядом и пристально на меня смотрит. Заметив, что я открыла глаза, он усталым голосом сослался на бессонницу и попросил не обращать на него внимания, но я, конечно, этого сделать не могла: так мы и просидели вместе всю ночь, говоря на какие-то незначительные темы. Потом под утро я снова задремала, проснулась где-то через час и увидела, что Нараск по-прежнему не пытается спать, а сидит за столом и что-то пишет.

– Ты что там делаешь? – поинтересовалась я сквозь сон. – По работе указания оставляешь?

– Да, указания, – согласился Нараск и, сложив лист бумаги, куда-то его убрал – куда, я не поняла, потому что снова уснула.

Теперь я медленно шла рядом с мужем, удивляясь, каким неровным стал его обычно размеренный шаг, и гадая, что нас ждет в Закрытом лесу. Вот уже показался вход в метро, и мы, гуськом пройдя в него, двинулись к эскалатору. С тем, чтобы скатиться с него, произошла небольшая заминка: для Аллы с Булланом это было непривычно, но долго помяться на месте им не дал Иваныч, который размашистым движением толкнул Аллу в спину и направил по тому же адресу нерешительно севшего между бортиками Буллана.

К тому времени как мы все оказались внизу, подошел нужный поезд.

– Вот какое дело, на следующей нам выходить, – сказал Иваныч, устраиваясь на сиденье. – Обычно-то мы с Ятей от этой станции шарахались, как черт от ладана, а теперь вот…

– Все бывает в первый раз!!! – заорала Риган, потому что в вагоне было шумно из-за большой скорости. Нараск молчал и снова крепко обнимал меня – мне даже показалось, что у него свело пальцы, и я слегка погладила их, вопросительно на него поглядев. Он не улыбнулся, просто ответил мне глубоким взглядом, и долго не отводил глаз, будто хотел меня запомнить. Его страшное волнение я почувствовала, как свое, и только хотела заговорить, как поезд остановился. Двери распахнулись, открыв проход на почти черную станцию с рядами таких же черных колонн, подпирающих невидимый потолок.

Мы все, переглянувшись, встали и быстро вышли. Поезд, снаружи выглядевший как ряд светящихся окошек и дверей, повисших в темноте, не стал мешкать и почти сразу же уехал, после чего стало совсем уж темно.

– Вот черт, надо было заранее фонарь достать! – заворчал в этой темноте невидимый Иваныч, а невидимый Нараск напряженно сказал:

– По дороге достанете, здесь не стоит стоять. Быстро выходим.

– Куда?! – запаниковала Алла, а я попыталась схватить мужа за рукав, но, кажется, вместо него поймала Риган.

– Вон туда, в сторону зеленого огонька, он означает выход, – пояснил Нараск. – Побыстрее. Ятенька, как выйдешь, обязательно проверь карманы, – вдруг сказал он мне, понизив голос почти до шепота.

– А что такое-то… – начала я, но меня с криками «быстрее-быстрее», кто-то схватил за руку и куда-то потащил. Топоча, как испуганное стадо, и вызывая на зловещей станции такое же зловещее многослойное эхо, мы добежали до зеленого огонька и увидели, что он очень слабо освещает очень крутую лестницу из черного камня с огромным количеством маленьких ступенек.

– Давай топай, – сказал мне голос Риган, и я послушно затопала, упираясь в чью-то спину. Тут меня пронзила тревога, не потерялся ли где Нараск, и я попыталась замедлиться, но меня сразу же подтолкнули сзади, и я, стараясь не паниковать, убедила себя, что сейчас мы все выйдем и найдемся…

И мы действительно вышли. Лестница окончилась чем-то типа отверстия колодца, полуприкрытого деревянной крышкой, из-за которой падали неожиданно яркие солнечные лучи. Я удивилась, потому что внутренне уже настроилась, что в Закрытом лесу будет ночь, как в Мантиле.

– Ну вот, там еще и солнышко! – бодро воскликнул Иваныч, с кряхтением отодвигая рассохшуюся крышку. – Не так страшен черт, как его малюют.

С этими словами он вылез, а мы все – за ним следом. Теперь мы были в Закрытом лесу.

Но оглядевшись, я поняла, что бояться у меня не получится. Пейзаж, который расстилался вокруг, страхи просто исключал. Мы все стояли в ярко-зеленой траве, вокруг порхали ярко-оранжевые бабочки, гудели толстые пчелы, летая по каким-то незнакомым синим пушистым цветам. Выход из метро здесь, как и в Мантиле, оказался у реки: прямо перед нами был очень пологий спуск и широкая полоса песка. В песок были вкопаны длиннющие деревянные навесы, а под ними толклось неожиданно много разношерстной публики: похоже, здесь были и местные, и туристы. Сама река, со спокойной желтой водой, но широкая, гораздо шире, чем в Мантиле, тихонько колыхала стоящее у кромки воды судно вроде небольшого парома. Туда грузились люди, и, когда их набралось достаточное количество, паромчик отплыл, издав в неподвижный теплый воздух негромкий гудок.

– Да тут же совсем не страшно! – изумилась я. – Нараск, почему ты нам говорил, что… ой?

Только сейчас я оглянулась и поняла, что Нараска нет рядом со мной. И не рядом тоже! Его не было нигде!

– А… – сказала я, и слова беспомощно застыли у меня в горле. Остальные тревожно оглядели друг друга, поняли, в чем дело, и тоже на миг застыли. Тихий плеск реки и гудение пчел в жутком молчании, которое повисло между нами, выглядели издевательством…

Я, так и не сумев выдавить ни слова, молча ринулась в сторону входа в метро. Он остался там! Что-то с ним там… случилось?! Но Риган рванулась следом, схватила меня за локти и бесцеремонно оттащила.

– Ты чего паникуешь?! – рявкнула она. – Куда тебя понесло? Одна не пойдешь!

– Но там же Нараск! – всхлипнула я.

– Вот уж вряд ли, – заметил Буллан. – Он так не хотел идти, что, очень может быть, просто уехал обратно.

– Ты что говоришь… – нерешительно возразила Алла.

– Нара-а-аск! – закричала я во весь прорвавшийся голос.

– Да тихо ты, погоди, – вздрогнув, принялся увещевать меня Иваныч. – Он тут был. Он эти места знает. Если уж кто и должен был пропасть, так это мы, а не он, так что… Ятя, он тебе случаем ничего не говорил?

– Да ничего же! Идемте!

– Как это ничего, – вмешалась Риган, – если я слышала, как он тебе что-то шепотом сказал про карманы.

– Ну, сказал, когда выйду, карманы проверить!

– Так и проверь, что ты стоишь!

Я, Риган и Алла одновременно полезли в левый карман моего летнего темно-синего пальто, спутались пальцами и выяснили, что он пустой. Риган, не теряя времени, запустила руку в правый и с криком «ну вот!» вытащила из него какую-то незнакомую мне бумажку.

– Дай! – попросила я дрожащим голосом, и подруга, к счастью, послушалась. Бумажка была сложена чуть ли не в восемь раз, и время, пока я ее раскладывала, показалось мне вечностью. Наконец я справилась и увидела обычный листок, взятый, кажется, из моей же институтской тетради, исписанный заостренным почерком Нараска. Так вот что он писал этим утром! Вот именно, что же?..

«Ятенька, я надеюсь, что ты быстро найдешь это письмо и не будешь переживать. Пожалуйста, не волнуйся, со мной ничего не случилось. Те самые обстоятельства, из-за которых я не соглашался идти в Лес, не дают мне теперь пойти вместе с вами. Прости, но пока я не могу тебе все рассказать, потому что, как я думаю, это ни к чему хорошему не приведет. Не могу сказать также, где я сейчас, но не беспокойся: я тебя не оставлю. У меня много знакомых в Лесу, я расскажу им о вас. Знаю, ты сердишься, что я опять ничего не объяснил, да еще и бросил тебя. У меня тоже душа не на месте, но пока что ничего не поделаешь. Видимо, такая у нас судьба. Не стоит очень бояться Леса: я действительно немного сгущал краски, чтобы попытаться заставить тебя отказаться сюда идти – но и не расслабляйтесь. Если увидите или услышите что-то непонятное или угрожающее, ни в коем случае не подходите, а лучше уйдите как можно быстрее. Сейчас спокойно дождитесь проводника и идите на паром, он привезет вас к северному входу в Лес. До встречи, Ятенька, прости меня еще раз, я тебя люблю и всегда буду любить, что бы тебе ни показалось. Нараск».