Продолжение не следует

Суть второго раздела алтайской были сводилась к особенностям змеиной физиологии. Якобы у них, гадин этаких, есть присущая из всего животного мира только им способность некоторым образом оживать. Не то чтобы сразу воскресать, а как бы самореаними́роваться.

Вот её убили вроде бы насовсем, но на куски не разорвали и, что самое существенное – не обезглавили. И тогда она постепенно в течение всего оставшегося светового дня набирает в себе жизненную силу, а на закате – р-раз, и оживает! И может мгновенно сориентироваться и прыгнуть на ближайшее теплокровное существо, а именно на человека, в котором чувствует угрозу.

Осторожный скепсис отдельных слушателей Василий походя отмёл. Факт полной неподвижности адского порождения не менее получаса только на наших глазах авторитетно объяснил врождённым коварством и замедлением жизненных процессов. Неверующим было предложено убедиться в наличии о-очень редкого сердцебиения в груди монстра путём аускультации, если по-русски – прослушивания. У нас вон в медпункте и фонендоско́п есть… Желающих почему-то не нашлось. Рассказ продолжался, напряжение нарастало. Курить большинству как-то расхотелось.

…Смертоносного яда к моменту возрождения у неё набирается до х…, гм, в общем, достаточно. Ответственные за это же́лезы в условиях посттравматической гипокси́и активизируются, поэтому возможна практически моментальная кончина укушенного. Так что для полной гарантии летального исхода ползучей твари змеиную голову надо обязательно отрубить, желательно до захода солнца. Иначе, не ровён час…

Как бы прислушиваясь напоследок, солнечный круг, ставший к этой минуте зловеще-багровым, вплотную прижался к кромке леса. По двору поползли тени, похолодало, но уходить никто не спешил. Общее внимание было приковано к лежавшему в середине «курилки» длинному телу, причудливо изогнутому в виде латинской буквы «S».

Надо отметить, наш стройотряд состоял исключительно из студентов-медиков – грубо говоря, никак не лопухов в плане биологических познаний. Многие и до поступления в альма-матер успели прочесть не одну книжку, кроме школьного курса зоологии, в биологических олимпиадах участвовали, и тем не менее слушали, затаив дыхание. Солнышко тем временем потихоньку снижалось-склонялось, да и зашло окончательно…

В каком только качестве не использовались советские сельские школы! Это и кладезь знаний, и основа производственной ориентации, а также – временные склады, амбары, импровизированные гостиницы, пионерские лагеря и многое ещё.

Тем жарким летом последней четверти двадцатого века школа в белорусской деревеньке Подво́рица стала базой для «Гиппократа». Не древнегреческого, а вполне современного: в бревенчатые стены на два месяца вселился студенческий строительный отряд с таким гордым названием. Ясно – из мединститута.

Отряды создавались в каждом ВУЗе, да и многие техникумы организовывали свои. Польза для страны очевидная – практически дармовая рабсила на летние месяцы, когда штатные трудяги стремятся в отпуска. Да и занять молодёжь, чтобы не шлялась где и как попало, не искала себе приключений на филейные места и не создавала проблем органам внутренних дел.

Вот и разъезжались после летней сессии по разным весям всевозможные «Альфы», «Омеги», «Интегралы», «Эскулапы» и тому подобные ватаги молодых, задорных, в основном не ленивых оболтусов.

Дел сезонным работникам в Союзе сыскивалось великое множество. Это и мелиорация, как в нашем случае, и строительство, и прокладка дорог – шоссейных и железных, и уборка урожая овощей-фруктов, вплоть до персиков солнечной Молдавии и Крыма, даже археологические раскопки (!).

Наша школа представляла собой солидное, Т-образное в плане, одноэтажное сооружение ещё послевоенной постройки, но вполне крепкое. Здесь нашлось всё для нужд студентов-тружеников. Два просторных, метров семь на восемь, класса стали спальнями для «бойцов», совсем маленький кабинет директора принял командира с комиссаром. Кабинет завуча, он же учительская, с удобным во всех отношениях отдельным входом, отдали девушкам. В отряд зачислили четырёх – поварихами, а заодно и подсобными «бойчихами». Наши барышни в работе от парней не отставали, маникюр не берегли, вкалывали наравне и на дерно́вке, и с лопатами… Молодцы, одним словом, если допустить такую оценку применительно к женскому полу.

Импровизированный спортивный зал размещался на открытом воздухе – просто огороженная площадка. У нас он славно поработал по основному назначению: турник и брусья укрепили, футбольные ворота подновили, подлатали и натянули волейбольную сетку. Как ни припахивай молодёжь, а побегать-попрыгать с мячиком, на перекладинах повертеться, железки потягать желающие всегда найдутся.

Душевой как не было, так и не появилась. Откуда бы ей взяться – средств на такие нужды не выделялось… Водные процедуры бойцы принимали прямо возле колодца, чистейшей ледяной воды в нём хватало с избытком. Имелась и своя банька, в ней регулярно грели воду для желающих блюсти гигиену. Туалет – «типа сортир», с соответствующими буквами «М» и «Ж», в дальнем конце двора – почистили, и вполне сгодился. Вот примерно так и организовался быт. В целом разместились вполне комфортно, не хуже, чем в некоторых не самых современных институтских общагах.

Во двор прикатили вагончик на два отсека, один – медпункт, второй – штаб, совмещённый с «красным уголком», вроде микро-музея. Там на стенке вымпел, как бы знамя, тумбочка с красивыми бумажками и всегда образцово заправленная койка «почётного бойца». Им у нас числился один из легендарных партизан – то ли Заслонов, то ли Шмырёв, не суть важно.

Кстати, кровать почётному выделили гораздо лучше наших, бэушных – новенькую, блестящую. Она, по отзывам отдельных везунчиков, имевших возможность ознакомиться с вопросом вплотную, даже не скрипела…

Идеальный внешний вид музейной койки регулярно обновлялся. И бельё менялось едва ли не ежедневно, ибо хотя официально она пустовала, но периодически использовалась. Для нужд влюблённых – все окрестные поля-луга с перелесками, ну а если дождь? Словом, может, не еженощно, но не простаивала коечка, это точно….

Посреди школьного двора разбили «линейку» для утреннего построения, чтобы на работу не валить толпой, как шарага какая-нибудь, а отправляться строем, предварительно получив задачу. Почти как в армии.

Луговину позади школы в день заселения отряда выкосили, и при уборке скошенной травки обнаружились два продолговатых, тёмно-серых в клеточку трупика. Змейки. Махонькие такие гадючки… Тут бы встревожиться, но – сойдёт, они же людей боятся, школьников не трогали, студентов подавно не потревожат…

Кроме спальных помещений, была в школьном доме и хозяйственная часть, то есть кухня со столовой, в заднем, третьем крыле здания. Вот в углу, образованном одним из классов и столовой, и помещалась наша курилка.

В домике при школе, называемом по-старинному «флигель», обитала семья педагогов, преподававших деревенским детишкам самые разнообразные предметы. У них целое хозяйство – свиньи, корова с тёлкой, куры, утки… Общаться по всяким бытовым вопросам нам приходилось с главой семейства, его называли либо просто «хозяин», либо уважительно, по отчеству, Бронислав Титович. Титыч, если уж совсем по-свойски.

Итак, закат свершился.

И во внезапно наступившей какой-то нехорошей тишине вдруг вопросительно тявкнула сидевшая у Васиных ног всеобщая любимица Гекла. О ней чуть позже, но в тот вечер её партия прозвучала как сигнал к началу главного действа. Третий звонок. Что-то явно должно было произойти. И произошло.

В сгущающихся сумерках замершей аудитории показалось: толстый змеиный хвост шевельнулся!

– А-а-а, ты так, гадина! – и Юра, с неизвестно откуда взявшимся в мускулистой руке топором, бросился на врага.

Удар, другой!.. Далее – как в песне. Эх, раз, ещё раз, ещё много-много раз… Оставшееся от чудовища через несколько секунд месиво скорее напоминало экзотический фарш, чем недавний метровый шланг.

– Ну, – флегматично осведомился рыжий Славик, Юрин напарник по бригаде и сосед по «казарме», – А как же теперь с браслетами?

Останки змея-Горыныча отважный рубщик на совковой лопате отнёс в хозяйство педагогов, на корм кому придётся.

– Давай сюды сваё мяса, – с этими словами Титыч утилизировал дичь, – Буслы́ вон ловяць ды яду́ць змей, чаму курыца не бу́дзе?.. Яна, хоць i не лётае, але ж такса́ма птушка!…

Кровавое пятно на арене в лучших традициях корриды присыпали песочком, и драму сочли завершённой.

Кому доводилось летом носить робу с эмблемой на спине, согласятся: стройотряд – самое весёлое место на планете! Особенно когда являются гости. Визиты случались оригинальные, на них надо остановиться подробнее.

Что в одной спальне полтора десятка лбов – ничего особенного, в армейских казармах по сотне спят, и нормально. Окна, ясное дело, не закрывали ни днём, ни на ночь, иначе же задохнуться можно – хлопцы здоровые, пищеварение у всех вполне исправное.

Это нам открытое окно – отдушина, а кое-кому может послужить и дверью. Уже упомянутый спортивный малый Юра почти каждую ночь гулял допоздна, а чаще до рассвета. У них с одной из девушек случилась вполне серьёзная любовь. Она, разумеется, тоже наша, медичка, курсом старше, Танюша… Юрик ласково величал её «малыш». Безжалостно изрубленный змеиный браслет предназначался именно ей. Как-то уже с рассветом влюблённый возвратился, улёгся – поспать ему, бедняге, осталось всего часа два, и тут на подоконник взлетел радостный рябой петуши́ще.

Петухов в хозяйстве Титыча было двое. Одного звали Петя (он по петушиным делам с курами проходил основным), а другого, беленького, тоже крупного, прозвали «джентльмен», как в анекдоте. Ибо за всё лето ни разу не был уличён в неуважительном отношении к пеструшкам-несушкам… Если попросту – не топтал кур, и всё тут. Может, по масти они ему не подходили – сам-то белоснежный абсолютно…

Итак, пёстрый ко́чет Петя, каждую зарю будивший нас и заодно всю округу пронзительным кличем, облюбовал для утренней распевки именно Юрино окошко. Тот обычно крепко спал, натянув на голову одеяло, и на голос рассветного певца – ноль внимания. Но сегодня заснуть не успел, о чём петуху пришлось пожалеть.

Взлетев на подоконник, красавец приосанился, расправил хвост, захлопал крыльями и бодро начал:

– Ку-ка-ре!.. – но закончить арию не успел.

Мощный удар справа с импортным названием «хук» поразил петуха прямо в клюв… Возмущённо крякнув, птица отлетела на полметра вверх-назад, приземлилась и помчалась по направлению к курятнику, что-то по-своему лопоча. Типа: «Ну, погоди, боксёр, поедете на свой канал, тут-то я тебе коечку и обга-ажу! И курочек приведу…» Увалень Славик, приоткрыв один глаз, со знанием дела задумчиво и хрипло со сна прокомментировал:

– Умирать побежал…

Ещё одно предутреннее возвращение влюблённого кулачного бойца было отмечено и вовсе душераздирающей сценой.

В нашем «мальчиковом» спальном классе размещалась и совершенно необычная по тем временам барышня. Молоденький щенок. Сучка по полу, ангел по красоте и повадкам. Невообразимо милое, пузатенькое существо диковинной породы, для которой я лично сочинил определение: «нечто среднее между портвейном и Рокфеллером». Чёрная с редкими рыжими подпалинами, щекастой мордой и толстыми кривыми лапами, непрерывно виляющим обрубочком вместо хвоста… Как вы уже догадались, ротвейлер.

Звали девочку Гекла, гордое имя красавице досталось от знаменитого исландского вулкана.

Её привёз с собой Вася. Будущий лекарь, обладавший редкостным даром рассказчика, причём не только на змеиную тему, внезапно увлёкся собаководством. В его мыслях ничего подобного не было, пока не побывал в гостях у дяди с тётей, вернувшихся из одной из стран СЭВ, Венгрии, вроде бы. Они, уже немолодая бездетная пара, завели себе собачонку редкой в Советском Союзе породы, и пошло дело. Прибыльное, между прочим, даже по тем временам.

Вася увидел чудное создание, был очарован юной псинкой, а дядька между прочим просветил.

– Ты, Василий, уж не думаешь ли на одну врачебную зарплату прожить? Так это, брат, зря… А за каждого щенка – половина твоего будущего оклада легко отламывается… Мы ж не для красы эту жабу завели, и охранять нам тут в квартире особо нечего. А она нас кормит! Так-то, племяш…

Ника (так звали Геклину мамашу) оказалась весьма плодовита, проблему составлял только поиск отцов будущего потомства, к последнему пришлось ехать за тридевять земель, в Таллин. Тогда эстонская столица называлась так, с одним «Н» на конце.

Гекле, которую Вася благоразумно привёз не сразу, а через неделю после обустройства в деревенской школе, не исполнилось и трёх месяцев. Неуклюжая вислоухая и слюнявая животинка покорила всех в первый же день, ей позволялось и прощалось всё, вплоть до утаскивания под кровать обуви, носков и прочего, попадавшего в поле зрения любопытного зубастика.

Наши койки располагались рядом. Я в углу, он – через проход в метр шириной, а коврик для Геклы – под Васиной кроватью, поэтому и общаться с малышкой мне доводилось чаще всех. Щенок – существо игривое, весёлое и ласковое, а хозяин поставил себе целью вырастить настоящую служебную собаку – послушную, воспитанную и суровую. По этой причине нам категорически запрещалось совать Гекле конфетки, сушки, пече́ньки и прочие вкусности.

Напротив, полагалось, если тянется к рукам, предложить угощение, а потом не просто не отдать, а ещё и шлёпнуть легонько по носу. Чтоб по опыту знала: у чужих брать ничего нельзя.

Ну, и шлёпали… Жалко, а куда денешься – воспитатель следил строго и очень обижался, если предписания по дрессуре не выполнялись.

Ещё мне было поручено способствовать развитию положенной данной породе свирепости. Делалось это так: я совал Гекле под нос свой рукав или штанину, а потом, когда она зубками крепко хватала предложенное, старался добычу отнять, иногда опять же аплодируя по морда́сам и приговаривая:

– Кто у нас главная злючка? Рычим, кусаемся? Не отдам штаны! Мои штаны, мои!

Игра понравилась, и собака, по возрасту ещё толком не умевшая рычать, издавала то писк, то визг, рвала у меня из рук игрушку и истекала слюной. За особо удачные моменты «учёбы» Вася меня даже хвалил, говорил, вот подрастёт, детками обзаведёмся, тебе первого щеночка отдадим. Недорого…

Возражения – это мне и даром-то не надо – не слушал, утверждая: стоит только начать! Разумеется, «игрушки» очень быстро приходили в негодность. Так, из рубашки с длинным рукавом пришлось сделать тенниску, ну, а штаны – штаны регулярно зашивать…

В предутренний час, едва начало светать, влюблённый Юрик вернулся с очередного свидания. Подошёл к своей койке, откинул покрывало… Его сдавленный возглас разбудил спавших, а уже проснувшихся заставил подскочить. Спортсмен, в два прыжка вернувшись к двери, щёлкнул выключателем. Яркий двухсотваттный свет залил «казарму».

Видели когда-нибудь рослого, широкоплечего парня с белым как бумага лицом и глазами по чайному блюдцу?

Юра, беззвучно разевая рот, трясущейся рукой показывал на койку. А там… По простыне, постепенно исчезая под подушкой, двигалось что-то тёмное, длинное, страшное… Змея! На извивающейся спине, казавшейся неправдоподобно огромной и какой-то хищной, всем (а может, только мне?) виделся зловещий сетчатый узор… Непроизвольно сев на кроватях, бесстрашные бойцы, как по команде, подтянули ноги.

В полной тишине послышался дробный перестук… Похоже, стучали зубы, и не у меня одного. Хвост скрылся.

И тут Юра совершил подвиг! Иначе не назовёшь. Достав из кармана перочинный ножик, скользящей боксёрской поступью приблизился к вместилищу кошмара и… резким движением поднял подушку! Зрители ахнули… А под ней – ничего! И никого.

– Мстить приходила!.. – мрачно прояснил ситуацию Славик. Зачем-то заглянул под своё одеяло и, зевнув, добавил, – На закате вернётся…

Жизнь непрошеному комментатору спасла природная толстокожесть: дикий взор потенциального Лаокоона мог прожечь броню. А рыжий ещё раз зевнул, повернулся спиной к взволнованному коллективу и через минуту снова похрапывал как ни в чём не бывало.

Тревожное молчание было нарушено после непродолжительной паузы. Выход очередного актёра лучше не поставил бы и Станиславский. Стоя посреди спальни в семейных трусах и кирзовых сапогах, алтайский змееве́д Вася воззвал с трагической безысходностью:

– Геклу́ня!.. Собирайся! Мы с тобой здесь больше не ночуем…

В разгар сборов примчался бравый командир в сопровождении мужественного комиссара. Оба до института отслужили срочную, и нам казались опытными во всём, в том числе серпентоло́гии. Поиски с фонарём, ножом и топорами ничего не дали. Обнаружили несколько щелей, тут же их законопатили…

Наутро невозмутимый Титыч, бормоча под нос:

– Змяя… Гадзю́ка… Адку́ль тут гадзюка?.. Вужа́ка, вось хто! Гэта ж про́сты вуж… Нiко́га ён не зъесть, не ужа́лiть… – принёс откуда-то в корзине троих приличных размеров ежей, приподнял доску и запустил колючих змееловов под пол.

Кое-кто выразил сомнение: дескать, вряд ли ежи станут охотиться по указке педагога, но Юра, ставший после ночного эпизода главным авторитетом, внёс разъяснение. Неоднократно проявленный в борьбе с ползучими агрессорами топорно-перочинный героизм, несомненно, давал гулёне право считаться экспертом по вопросам змееборства.

– Ежи – это как бы наши северные мангусты. Они подлых гадов душат просто для удовольствия, из спортивного интереса…

Койки немедленно переместили, подозрительный угол под окошком оставался свободным вплоть до отъезда. И рябой Петя, восприняв такое положение дел как должное признание его певческого таланта, с тех пор упражнялся в вокале совершенно беспрепятственно.

После ужасающего визита Гекла вместе с Васей поселились в штабном вагончике, прямо в «красном уголке» и целую неделю создавали неудобства всем отрядным влюблённым. Не видать бы любителям ночных утех больше счастья, да помогло несчастье в лице явившейся ранним воскресным утром как снег на голову инспекции зона́льного штаба СэСэО́. В довершение бед – с участием районной санэпидстанции.

У приезжих комиссаров, числом трёх, во главе с очень серьёзной дамой из райкома комсомола, едва припадок не случился, когда они узрели на почётной койке встрёпанного Василия, а под ней – радостно тявкающую незнакомым дядям и тётям Геклуню… Выражения тогда прозвучали крайне серьёзные, нашим вожакам сулили выговоры и прочие неприятности.

Мне до сих пор интересно, а как бы они себя повели, окажись Васькина фамилия, предположим, Шмырёв? Или Заслонов?

Грустным было расставание, и два с лишним года я не видел четвероногую проказницу. Следующая встреча случилась замечательным погожим сентябрьским вечерком, когда я с одной знакомой чинно прогуливался по главной улице вблизи от а́льма-ма́тер.

Знакомая училась в нашем же институте, курсом младше, и я имел на тот вечерок вполне определённые виды. Девичьи мозги были уже запудрены, душу приятно согревало умеренно принятое лёгкое вино, а сердце – предвкушение дальнейшего.

Мы приближались к цели, в данном случае – родной общаге. На мне сияли великолепные белые джинсы, недавно приобретённые в братской Болгарии. Мне тогда по комсомольской линии, как ударнику стройотрядного движения, досталась путёвка на две недели. За труд, за пение в агитбригаде. Не зря мозоли набивал да глотку драл… Брюча́та – слов не хватит описать. Сидели как влиты́е, фасон, покрой, фурнитура… Таких не было ни у кого!

Ну, и я в них, скажу без ложной скромности, смотрелся неплохо, а барышне собирался продемонстрировать, как выгляжу и без оных…

По направлению к нам двигался смутно знакомый молодой человек с собакой на поводке. И только оказавшись от него метрах в пяти, я вдруг осознал: Вася! А значит, эта огромная уродина рядом с ним – Гекла! Таких устрашающих псин мне до того видеть не приходилось.

Тогда и пришло на ум: якобы у французов есть чёткое разделение понятий «просто глупости» и «большой глупости». По их мнению, глупо искать в тёмной комнате чёрную кошку, особенно если её там нет. А ещё глупее – искать в той же комнате чёрного ротвейлера, особенно если он там ЕСТЬ! Честно говоря, про французов – это я сам наспех придумал, для красного словца, изумить барышню интеллектом да эрудицией. Понятно – в этом деле лишнего не бывает. Удивить, насмешить – всё в рифму к «уложить». И в помощь…

Учитывая наличие висящей на локотке девушки, я не стал бросаться к Василию с радостным криком. Но он меня узнал, заулыбался и устремился навстречу. Гекла с ним рядом, естественно… И вижу я – не признаёт меня собака. Смотрит исподлобья как-то мрачно, настороженно.

Сразу стало ясно – удалось-таки Васе добиться воспитания свирепого охранника! И послушание на высоте. Ей хозяин, обнимая друга, сказал: «Сидеть!» – села, сидит, только на меня глядит по-прежнему угрюмо, как на врага народа. Мы с кинологом задымили привезённым из той же поездки невиданным на наших прилавках «Ро́тмансом», чуток поболтали.

Поглощённый предвкушениями, я упустил из виду – лично моё скудоумие никто не отменял! У влюблённых парнишек, при наличии предмета страсти под боком, это качество встречается чаще, чем может показаться в неполные двадцать лет. А может, временное затмение вызвало не чувство, а импортный табачок? Как бы то ни было, наивный искатель приключений на свою задницу не нашёл ничего умнее, чем приступить к общению со старой знакомой.

– Геклочка, а ты меня не узнаёшь? – в ответ, разумеется, тишина, собака-то воспитанная…

– А я тебя тоже не сразу узнал, как выросла, какой красавицей (бр-р-р) стала! – всё равно молчит, смотрит презрительно…

– Что, и не помнишь, как мы с тобой в «злючку» играли? – ноль реакции, – Штаны мои делили, помнишь?

Вот как раз этого слова мне лучше бы не говорить. Вспомнила-таки! Ахнуть не успел! Василий и то не смог среагировать, притормозить зверюгу. Неуловимо мгновенным движением она меня за штаны и прихватила.

Я попытался было дёрнуться – куда там! В ответ глухое рычание, и пока Вася её отцепил, четверть правой штанины уже не была ни красивой, ни белой, ни целой…

Не бывает худа без добра. Свидание прошло как полагается, недаром ещё Лермонтов называл сострадание главным врагом неопытного женского сердца. Любовь получилась взаимная и пылкая, хотя и недолгая.

А вот с Геклой я накоротке больше не общался. Василий как-то при встрече в институтском коридоре напомнил о своём давнем предложении насчёт её потомства, расписал радужные перспективы собаководства, но я почему-то энтузиазма не проявил. Не пришлось мне стать собачником. Может, из-за штанов?

Но шорты, шорты из них вышли просто исключительные!

Необычайный кросс

Забег состоялся в восемьдесят четвёртом на платформе эшелона, двигавшегося из Казахстана в Белоруссию. А предыстория такова.

Мне довелось в то время служить в Советской Армии в звании старшего лейтенанта эм/эс. Не мастера спорта, а медицинской службы. Тогда на территории нашей республики ракетные стрельбы не проводились, и стражи неба регулярно катались вместе со славными боевыми машинами в среднеазиатские степи, где случайно улетевшее в белый свет «изделие» особого вреда не причинит.

Героическим воинам на такой период полагался эскулап; так я к ним и попал. Тогда и подружился с недавно прибывшим из «горячей точки» бравым парнем, имевшим звание капитана.

Андрей выглядел прямо образцом настоящего офицера – высокий, плечистый… И, разумеется, ничего не боялся.

Я-то, конечно, полагал, что и сам в какой-то мере бесстрашен. Ну, например, паучков, в отличие от моей жены, не боюсь совершенно.

По прибытии в эти самые степи наше войско расположилось лагерем; до ближайшего городка – естественно, военного, под названием «Бережок» – километров тридцать.

В первый же день я, как полагается, снимал пробу пищи. Столовая представляла собой большущую палатку типа барака, и окошки там были, стёкла вставлялись в специальные кармашки. Но, по случаю жары, кармашки эти пустовали.

Сижу себе у такого окошка, только ложку ко рту поднёс, раздаётся довольно звучное шуршание, потрескивание, и прямо перед моим любопытным носом из кармашка вылезает кошмарное паукообразное. Размером с детскую ладошку, рыжее, мохнатое, лапы соответствующие, а жва́лы… Ужас! И глаза мне показались злыми-презлыми.

На этом мое паучье бесстрашие и иссякло. Возможно, даже заорал. И аппетит куда-то пропал надолго. А солдатики-повара с радостным криком: «Ура! Фаланга!» тут же невозможную тварь прикололи огромной иглой к разделочной доске, а потом из неё, залитой эпоксидкой, изготовили страшненькую такую игрушку. Типа, паучок в янтаре. Вот…

Эти существа ведут преимущественно ночной образ жизни, а днём зашиваются в норки-трещинки. Ночью, соответственно, всюду ползают. Бр-р-р!

И когда я прятался в спальник, оставляя только махонькую дыхательную отдушину, мужественный Андрей мне говаривал: мол, в эту дырочку она к тебе, тёпленькому, и заползёт, хе-хе. Ободрял, так сказать.