![Королевский секрет](/covers_330/69505120.jpg)
Полная версия
Королевский секрет
– То есть? – вопросительно глядя на доктора, спросил камердинер короля, пришедший в покои фаворитки, узнав о несчастье. – Что вы хотите этим сказать?
– Только то, господин Марвий, что изумлен тем, что герцогиня еще не предстала перед Создателем, ибо действие мышьяка…
– Мышьяка, вы сказали? – перебила его Аделаида, посерев. – Но как такое возможно? Здесь, в Версале? Слыханное ли дело?
– Но тем не менее, я совершенно уверен, что мадам де Шатору отравили. По крайней мере, все признаки красноречиво говорят от этом.
– Значит… она умирает?
Герцогиня Логарэ, упав на колени перед кроватью, залилась горькими слезами.
– Нельзя ничего сделать? – вопросительно посмотрев на врача, спросил камердинер короля.
– Увы, слишком поздно. Мадам осталось жить менее суток, и это оптимистичный прогноз. Передайте королю, что мне очень жаль.
– Дайте мне знать, когда сие событие произойдет.
– Непременно, мсье.
Слегка кивнув, господин Марвий удалился, оставив доктора, священника и сестру фаворитки наедине с умирающей, сердце которой ближе к полуночи перестало биться.
– Ваше Величество, – войдя в спальню короля, доложил камердинер, – мне сейчас доложили, что герцогиня де Шатору скончалась. Будут ли какие-нибудь указания?
– Хм… скончалась, – заметил Луи, вертя в руках медальон, подаренный теперь уже бывшей возлюбленной. – Что ж… такова воля Господа нашего. И мы принимаем ее. Распорядитесь, чтобы бренные останки отправили из дворца в имение герцогини, где мадам и найдет последнее пристанище, как можно скорее. Версаль не город мертвых. Мы не желаем больше видеть смерть. Идите!
Едва за слугой закрылась дверь, как Людовик вскочил с кресла, стоявшего подле камина, в котором весело потрескивал огонь, и принялся ходить взад-вперед, размышляя о только что почившей любимой женщине. Затем он остановился напротив очага и, с минуту поглядев на медальон, швырнул его в огонь.
Глава 5. Пророчество
Санкт-Петербург, ноябрь 1745 года
В великолепных покоях императрицы Всероссийской Елизаветы Петровны, привыкшей удаляться в спальню далеко за полночь, послышалось радостное чириканье, доносившееся со всех сторон.
– Тише вы, проклятущие, – цыкнула на птиц Авдотья Семеновна, камер-юнгфера императрицы. – Чего разорались? Матушка только почивать изволила, а они тут как тут. Вот бесы окаянные!
– Авдотья, не ругайся на них, – остановила ее Елизавета. – Они по природе живут, не то, что я. Вот сколько раз зарок давала себе – ложиться вовремя, ан нет. Не дает мой задор вести мне праведную жизнь. Так что пущай чирикают. Я люблю засыпать под их щебет.
– Как изволишь, матушка, как изволишь, – заботливо поправляя одеяло государыни, ответила Авдотья. – Спокойной ночи, Господь да защитит тебя от всякой напасти.
– Да что-то не спится мне, Авдотьюшка, думы думаю.
– Так думы утром думать надобно, а ночь-то не для этого дана.
– Верно толкуешь, милая, – согласилась с ней императрица, любившая перед сном поговорить с любимицей, – да вот только не до сна мне.
– А чего не спится? Аль нового соколика приглядела? – лукаво посмотрела на нее наперсница, ведавшая обо всех сердечных делах государыни. – То-то я смотрю: не пьешь, не ешь.
– Да будет тебе, – рассмеялась императрица, которую вторую ночь одолевали кошмары. – Ежели б в этом было дело, то я бы не теряла время даром.
– Тогда в чем?
– Да снится мне один и тот же сон уже несколько дней подряд: что витает надо мной черный ворон, смотрит человеческими глазами и молчит. А глаза не добрые, злые. Я гоню его прочь, а он отлетит на небольшое расстояние, а потом опять возвращается и продолжает молчаливый полет. Под ногами выжженная трава, небо заволокло свинцовыми тучами, вдали слышатся раскаты грома. Мне страшно, ибо я стою одна в чистом поле, а значит, ждать помощи-то неоткуда. Внезапно птица камнем летит вниз и падает замертво подле меня… От ужаса-то я и просыпаюсь. Вот к чему этот сон? Как считаешь?
– Странный сон, матушка, очень странный, – озабоченно молвила Авдотья. – По поверью, стоит тебе ждать изменений в жизни. Черный ворон, как мне говорила покойная бабка, предупреждает о недуге дорогого друга. А ворон-то один был?
– Один, Авдотьюшка, один.
– Ну и слава Богу, а коли несколько, то ждать гибель неминучую.
Императрица охнула и перекрестилась.
– Не пугай меня, и так еле жива от страха.
– Матушка, так это ж не я, а народная мудрость, поверье.
– И что говорится в поверье?
– А то, что ворон – птица, которая питается падалью и трупами, является предвестником несчастья, бед, плохих известий и даже чьей-то гибели. Но в первую очередь – это символ мудрости и одиночества.
– Одиночества, – повторила Елизавета, задумавшись. – Знать, коротать мне век одной.
– Ой ли тебе, матушка, горевать об этом? – хитро посмотрев на императрицу, спросила любимица. – Вона Алексей Григорьевич какой красавчик, да и умом хоть и не блещет, но толковые советы дать может. Да и братья Шуваловы…
– Болтаешь много, – оборвала ее Елизавета. – Смотри, как бы язык не пришлось подрезать.
– Молчу, матушка, молчу.
В опочивальне повисла пауза. Авдотья, сидевшая в кресле возле кровати императрицы, то и дело бросала встревоженные взгляды на Елизавету. Выросшая среди бабок, близкая подруга государыни как никто другой знала, чем мог обернуться тот дурной сон.
– Не приходил ли из Англии корабль? Чай уже должен, – неожиданно поинтересовалась императрица.
– Так уже третьего дня стоит в порту, – ответила Авдотья. – Сама лично его видела.
– Как стоит? – присев на кровати, спросила Елизавета, потемнев лицом. – Почему мне не доложили? Как возможно такое пренебрежение? Где мой гардеробмейстер? Да я сошлю его в Сибирь! Как он посмел манкировать своими обязанностями?
Вскочив с кровати, государыня решительным шагом двинулась к двери.
– Куда ты, матушка? – удивилась любимица. – Время-то еще раннее. Да ты еще и не почивала.
– Как я могу почивать, коли моим приказам смеют прекословить? Императрица я или нет? Как такое возможно? Позвать мне Лешку… хочу, чтобы он ответ дал!
Скрывшись за дверью, рассерженная Елизавета устремилась в свой кабинет.
– Вот тебе и черный ворон, – пробормотала Авдотья, наспех одевшись. – Не зря кружил… жди беды! Ну что ты медлишь, разиня? Подавай скорее турнюр! Что ты стоишь? Вот пожалуюсь на тебя нашей государыне, будешь знать, как терять время даром. Совсем распоясались, бездельницы! И отнесите скорее домашнее платье Ее Величеству Государыне… да какое ты берешь, раззява? Вон тот, что с большими цветами и на меху, чай не лето уже, правда, и лето-то выдалось этим годом больно холодное… И платок не забудь, негоже в такую сырость матушке мерзнуть! Ух, ты у меня дождешься!
Женщина наконец-то выскользнула из спальни и побежала выполнять распоряжение государыни, ругая про себя ленивых девок-служанок за нерасторопность.
А тем временем Елизавета Петровна ходила из угла в угол по кабинету, поджидая своего фаворита Алексея Григорьевича Разумовского, единственного человека, который мог хоть как-то усмирить воинственный нрав дочери великого Петра.
– Ну наконец-то, – сурово заметила она, когда в комнату вошел красивый высокий черноглазый мужчина, лет тридцати пяти, в парчовом шлафроке.
– Вы стали нерасторопны, сударь, получив от меня графский титул.
– Лизонька, ты чего? – подходя к императрице, начал было гость. – Ты чего так рано? Иль еще не ложилась? Ну не серчай! Я пришел сразу, как только Авдотья сообщила, что ты хочешь меня видеть.
– Да как ты смеешь меня так называть! – прикрикнула на мужчину Елизавета, гневно блестя глазами. – После того, как осмелился нарушить мой приказ! После того, как твой человек пренебрег своими обязанностями? Да кто он такой? Отвечай!
– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – недоуменно проговорил Разумовский, с удивлением уставившись на нее. – Что я сделал такого, чтобы заслужить твою немилость? Я стараюсь не вмешиваться в придворные интриги и держаться в стороне от большой политики. И коль я стремительно возвысился до графа, в чем ты сейчас меня обвиняешь, то исключительно благодаря тебе. К тому же, насколько я помню, я не просил тебя об этом. Поэтому спрошу тебя еще раз: за что такая немилость?
– За что? А вот за что! – яростно набросилась на него возлюбленная. – Вместо того, чтобы прохлаждаться в своих покоях в то время, когда я занята государственными делами…
– Чем ты недовольна? – перебил ее Алексей Григорьевич. – Или ты думаешь, что было бы лучше, если бы я совал свой нос в дела, в которых ничего не понимаю?
– Не смей меня перебивать! Да кто ты такой, что споришь со мной? Я – императрица всея Руси! Я – дочь великого Петра!
Привыкший к постоянным вспышкам гнева возлюбленной, граф Разумовский даже бровью не повел. «Ночного императора», как прозвали его при дворе (разумеется, за глаза), было невозможно вывести из равновесия. Он прекрасно знал, что когда буря уляжется, то она будет просить прощения за свою несдержанность. Так было не раз, и так будет до тех пор, пока Алексей, бывший пастух, живет в ее сердце. Мужчина молча уставился на Елизавету.
– Почему ты молчишь? – не выдержав его взгляда, поинтересовалась государыня. – Ты ничего не хочешь сказать в свое оправдание?
– Я ничем не виноват перед вами, всемилостивейшая императрица, – сухо заметил граф, – но ежели вы считаете меня виновным в тяжком преступлении, то готов понести самое суровое наказание. Но только не лишайте меня своей милости, прошу вас, умоляю.
И тут он посмотрел на возлюбленную таким проникновенным взглядом, в котором читались неподдельная любовь и уважение к дорогому и близкому человеку, а не страх перед государыней, что Елизавета смутилась и опустила глаза.
Да, граф Разумовский был единственным, кому удавалось укротить «стихию, очень часто метавшую гром и молнии». О припадках гнева и ярости Елизаветы ходили легенды не только в России, но и за ее пределами. Дочь Петра обладала твердым, но взрывным характером, не терпящим возражений. Проступок или непослушание могли обернуться для придворных настоящей расправой со стороны государыни. Особенно это касалось моды. Если в делах политики императрица осторожничала и всецело полагалась на канцлера Бестужева-Рюмина и вице-канцлера графа Воронцова, то на этом «поле боя» она вела непримиримую борьбу за превосходство, не позволяя никому из придворных дам превзойти ее.
Императрица была ревностной модницей, именно поэтому требовала, чтобы торговцы, прибывающие в порт Санкт-Петербурга, первым делом демонстрировали товар специальным людям, отбиравшим для государыни все самое лучшее. Став императрицей, Елизавета Петровна наслаждалась неслыханной роскошью, не ограничивая себя ни в чем и меняя туалеты не менее двух раз на дню.
После воцарения ее на престоле в штате государыни появился даже особый придворный чин, который неустанно следил за расписанием французских и английских кораблей, привозивших заморские товары и модные новинки в Санкт-Петербург. Русский дипломат в Париже в своих письмах канцлеру постоянно жаловался на бесконечные траты на чулки, ткани, обувь и наряды для императрицы, говоря, что находится на грани разорения.
– Лизочек, друг сердечный, так что же все-таки так расстроило тебя? – мягким вкрадчивым голосом поинтересовался Алексей Григорьевич, увидев перемены в поведении государыни. – Поделись со мной, прошу тебя, душа моя.
– Помнишь, в том месяце я приказала арестовать мадам Тардье? Ну, ту француженку, владевшую модной лавкой? Она тогда посмела, вернувшись из Франции, не показать мне товар, а отложила его для тех мерзавок, что осмелились появиться на последнем балу, одевшись чуть ли не в такой же наряд, что и я. Неслыханная дерзость, граничащая с непочтительным отношением к государыне! И кто? Какая-то статс-дама осмелилась бросить мне вызов!
– Да-да, я помню, – просияв улыбкой, отозвался граф Разумовский, вспомнив, как возлюбленная отхлестала по щекам у всех на виду одну из своих приближенных за то, что та посмела явиться на бал почти в таком же туалете, что и сама Елизавета.
– Так что же стряслось на этот раз?
– Английский торговый корабль уже третьи сутки стоит у причала, но никто мне об этом не доложил! Как это понимать?
– Очевидно, товар настолько плох, что никто не решился его предложить великой императрице.
– Он так плох, что мне не удосужились показать даже пандор8! Что за вздор! – нахмурилась государыня. – Нет, голубчик, тут дело не в качестве товара, а в явном неуважении Георга II ко мне, хотя канцлер Бестужев всячески стремится убедить меня в обратном. Ты прекрасно знаешь, что советник не впервые подталкивает меня к тому, чтобы заключить с Англией союз против Франции. Но как я могу подписать документы, когда подданные короля наносят мне оскорбления? Слушай меня и не перебивай: вели немедленно прислать мне товар, что был привезен третьего дня. Попутно замечу, что ткани, отобранные мною еще в Царском Селе, так и не были привезены сюда. Почему? Я требую доставить их незамедлительно. И ежели торговцы заявят, что они все распродали, то прикажи им вернуть товар и ждать моего особого распоряжения. А ежели кто посмеет утаить, то горе тому, на ком увижу сей товар.
– Если хочешь, то я сегодня все выясню. Хорошо, душа моя? – целуя пухлую руку возлюбленной, произнес Алексей Григорьевич.
Посмотрев влюбленными глазами на стоящего подле нее мужчину, Елизавета кивнула головой. Внезапно в дальнем углу послышалась возня, и вскоре перед ними предстала огромная крыса, которая деловито прошлась по комнате и скрылась в противоположном углу.
– Бесовское отродье! – чело Елизаветы омрачилось. – Ненавижу этих ужасных зверей.
– Они божьи создания…
– …которых неплохо бы изничтожить, иначе они полностью разрушат дворец! Они и так нанесли непоправимый ущерб. Вряд ли найдется хоть одна целая стена во дворце, – подытожила императрица.
– Но как? Они и мыши живут в домах веками.
– Две недели назад я уже подписала указ о высылке ко двору нескольких котов, дабы освободиться от грызунов в самый короткий срок.
– Котов? – удивился граф Разумовский. – Не думаю, что обычные коты справятся с ТАКИМИ крысами.
– До меня дошли слухи о каких-то необыкновенных котах-убийцах, живущих в Казанской губернии. Там, якобы, с давних времен живут диковинные звери с круглой головой, широкой мордой, крепким лбом и коротким хвостом. Они намного крупнее и нравом отличаются суровым, а что самое главное – те коты отлично охотятся на мышей и крыс.
– Что ж, душа моя, тогда тебе больше не о чем волноваться, – обнимая за плечи государыню, с улыбкой ответил Алексей Григорьевич. – Из чего следует, что тебе надобно прилечь и отдохнуть. Иль ты забыла о завтрашнем приеме?
– Как бы не так, забудешь тут, – поморщилась Елизавета. – На завтра, по просьбе канцлера, я вызвала английского посланника, который, как мне передали, хотел бы обсудить со мной ряд союзнических вопросов.
– То есть ты все-таки готова заключить договор с Англией против Франции? – задал вопрос граф, знавший о вечном соперничестве между этими странами. – Благоразумно ли это? Ты прекрасно знаешь, на какие подлости способен Георг II, не проще ли договориться с Людовиком? Мне говорили, что он не так умен, как о нем говорят. Кто знает, может быть, нам удастся переиграть его? Ежели не на поле боя, то хоть в дипломатической войне.
Елизавета насупилась. Она прекрасно знала о том, как король Франции отзывается о ней, да и не только он. Ведавший внешней политикой канцлер Бестужев-Рюмин дешифровал некоторые донесения, переданные в Версаль. Из них-то она и узнала о коварстве ее «доброжелателей». И все из-за треклятого незаконного происхождения. К слову, французский король признал за Елизаветой Петровной титул императрицы Всероссийской лишь через два года после ее восшествия на престол. И все потому, что новая правительница отказалась быть пешкой в шахматной партии, затеянной и умело разыгранной послами Франции и Швеции. О, если бы она была рождена в браке, и если бы ее мать была благородного происхождения, то тогда Елизавета проучила бы европейских гордецов, которых буквально распирает от важности из-за родовитости. А так приходится соблюдать политический этикет и быть любезной с теми, кого она с превеликим удовольствием посадила бы на кол.
– Я не сказала еще ни да ни нет, – сухо отозвалась государыня, прервав молчание, – невзирая на то, что граф Бестужев аргументированно настаивал на подписании договора о дружбе как можно скорее. Англичан якобы очень волнует наше сближение с Австрией, утверждает канцлер. Георг узнал о наших переговорах с Веной и всячески стремится помешать нам заключить этот союз.
– Но ежели ты заключишь договор с королем Англии, то это будет означать, что ты станешь злейшим врагом Людовика XV.
– А ты думаешь, что сейчас он считает меня своим другом? – вспыхнула императрица. – Знаешь ли ты, ЧТО этот ярыга позволил себе в присутствии послов из Дании, Австрии и Швеции? Мне следовало бы объявить ему войну за подобную дерзость!
– Боже упаси, душа моя, от подобного шага! Наша казна не так полна, чтобы начинать новые войны. Мы только-только оправились от войны со шведами, да и турки постоянно беспокоят…
– …по наущению Франции, к слову сказать, – перебила его государыня.
– Так чем же король Луи огорчил тебя?
– Ты же знаешь, что мой любимый отец одно время мечтал выдать меня замуж за закоренелого грешника, коим является король Франции. Господь наш милостив и оградил меня от этого брака, который принес бы мне лишь горе. Но отказавшись от «дочери прачки», как он не раз, по слухам, отзывался обо мне, Людовик XV и сейчас не упускает случая нанести мне оскорбление. Как написал мне российский посол из Дании, совсем недавно король вновь выставил меня на посмешище. Желая посмеяться над одной из фрейлин королевы, король сказал: «Как вы смешно сегодня одеты, словно русская царица!»
– Мерзавец! – сквозь зубы проговорил Алексей Григорьевич. – Только низкий человек может позволить себе шутки о тех, кого нет рядом, и кто не может ответить на оскорбление.
– Он еще ответит, – мрачно заметила Елизавета. – Я обещаю тебе!
Вернувшись в сопровождении возлюбленного в опочивальню, императрица наконец легла в кровать. «Черный ворон, черный ворон, – засыпая, подумала она. – К чему же ты все время снишься мне, о чем хочешь предупредить?»
Глава 6. Игра начинается
Париж, весна 1750 года
Волнения в Париже не прекращались. Жители города были недовольны действиями полицейских, устроивших облавы по приказу короля. Правда, злые языки утверждали, что сделало это было по совету новой фаворитки короля, маркизы де Помпадур. С недавних пор возлюбленная Луи, без которой он не мыслил своего существования, вмешивалась не только в дела Версаля, но и государства, пропуская мимо ушей «добрые советы» своих ставленников.
Негласная правительница Франции на протяжении следующих двадцати лет, Жанна-Антуанетта д’Этьоль, впервые появилась во дворце зимой 1745 года, на костюмированном балу, устроенном Людовиком XV. Была ли эта встреча подстроена министрами или нет, неизвестно, но увидев очаровательную девушку в костюме Дианы, с загадочной улыбкой и дерзкими глазами, король не устоял. С этого времени Луи уже не расставался с возлюбленной ни на минуту, ибо она как никто другой понимала его, разделяя все увлечения и убеждения.
На какое-то время супружеской чете дʼЭтиоль удалось даже заслужить благосклонность королевы и всего двора. Но после того, как Шарль Гийом дʼЭтиоль скоропалительно уехал в свое имение, получив отступные от короля, по Версалю поползли слухи, которые вскоре подтвердились. В конце августа Людовик XV подарил возлюбленной усадьбу вместе с титулом маркизы де Помпадур. А еще через месяц она была признана при дворе в качестве официальной фаворитки.
Вначале придворные, да и все жители государства не придали особого значения появлению маркизы, решив, что, утолив вожделение любвеобильного монарха, Жанна-Антуанетта дʼЭтиоль исчезнет так же быстро, как и многие до нее. О горьком опыте своих предшественниц знала и сама маркиза. Именно поэтому метресса и выбрала манеру поведения, которая впоследствии вызывала глубокое возмущение в народе, но которая так понравилась королю, любившему веселье, праздники и различные забавы.
Помпадур не жалела денег на развлечения короля, прекрасно понимая, что Людовик будет принадлежать исключительно ей, пока ему интересно и нескучно. Имея неограниченный бюджет, фаворитка тратила баснословные суммы на потакание прихотям короля: маркиза разбивала новые прекрасные сады; покупала фарфоровые цветы и сервизы, так полюбившиеся Луи; приобретала загородные дома и замки, переделывая их по своему вкусу; скупала произведения искусства и даже основала в Версале свой театр, в котором часто играла не только она, но и ее возлюбленный.
В обществе же зрело напряжение: позорный договор в Ахене9, непомерные налоги, недород хлеба, вызвавший подорожание продовольствия, а вслед за этим и голод, всколыхнули народ. Толпы оборванцев двинулись в Париж, заполняя дороги Франции.
Но местные жители, сами находившиеся в бедственном положении, были недовольны полным беззаконием со стороны вновь прибывших. Народное возмущение переросло в столкновения, что вынудило местные власти принять меры. К несчастью, глава столичной полиции, мсье Беррье, ставленник мадам Помпадур, слишком рьяно взялся за дело и своими действиями вызвал еще большие волнения, грозящие из точечных возмущений перерасти в серьезные беспорядки.
– Ваша Светлость, я повторяю: вы совершаете большую ошибку, – проговорил сидящий напротив изящной миловидной дамы мужчина средних лет, одетый в сутану. – В городе неспокойно, и вам лучше не появляться в Париже без надобности. Вы сами знаете, как парижане относятся к вам.
– Господин аббат, – мягким, но решительным голосом отозвалась женщина, – а я в очередной раз говорю, что мне необходимо побывать сегодня у господина Вольтера. Ему нездоровится… Я хочу навестить его, тем более что он обещал дать мне почитать наброски новой пьесы, которую он пишет для нашего театра… Ну полно, мсье Берни. Не смотрите на меня как на преступницу.
– Не проще было бы вызвать ему врача, раз вы так беспокоитесь о здоровье вольнодумца? – недовольным голосом заявил ее собеседник, нахмурившись. – Вы поглядите, что творится на улицах!
Немного отодвинув бархатную шторку кареты, в которой они ехали, аббат указал на вооруженных палками, вилами и другими подручными средствами людей.
– Нет, это безумие! Чистое безумие! Что скажет Его Величество? – откинувшись, пробормотал мужчина. – А что, если они узнают вас? Вы представляете, какие будут последствия? Да толпа растерзает вас… ну и меня вместе с вами.
Не успел он закончить фразу, как дверь распахнулась, и в карету запрыгнула очаровательная девушка. Захлопнув за собой дверцу, она забилась в угол и, надвинув на лицо касторовую шляпку10, замерла. Оцепенев от неожиданности, пассажиры кареты какое-то время ошеломленно смотрели на незваную гостью, не решаясь нарушить затянувшееся молчание.
– Простите, мадемуазель, – наконец-то молвил аббат, придя в себя от изумления. – Позвольте спросить, кто вы? И как вам хватило смелости… хотя я бы сказал иначе… дерзости запрыгивать в чужую карету? Вопиющая нескромность! Что за манеры? При каком монастыре обучают подобным вольностям?
– Господин Берни, постойте, – перебила его спутница, – посмотрите, бедняжка явно чем-то или кем-то напугана. Уверена, что только угроза жизни заставила юную особу искать надежного убежища в моей карете. Я же права, милая?
Незнакомка приподняла шляпу и кинула изучающий взгляд в сторону говорившей.
– Да, мадам, это вы верно подметили – «надежное убежище», – после непродолжительных колебаний дерзко отозвалась странная девушка. – Вам не откажешь в уме. Вы – тонкий наблюдатель. От вас сложно утаить что-либо.
– Не мадам, а Ваша Светлость, – перебил ее Берни. – На вашем месте я, мадемуазель, проявил бы бόльшее уважение и почтение к спасительнице. И если госпожа маркиза в самом деле права, и все произошло именно так, то она спасла вам жизнь. Поблагодарите ее!
– Госпожа маркиза? – приподняла бровь девушка, уставившись на сидевшую напротив даму. – Вот это мне повезло. Получается, что полицейские не посмеют осматривать вашу карету. Что ж, фортуна повернулась ко мне лицом.
– Вы совершили какое-то преступление? Поэтому-то вы и бежали? Я так и знал! В наши дни на улицах Парижа можно ожидать все что угодно, – нахмурился аббат. – А раз вы совершили преступление, то тогда я просто обязан передать вас в руки правосудия! И немедленно… Эй, господин Рене!
Господин Берни выглянул из окна и подал знак ехавшему рядом всаднику.
– Господин Рене! Прикажите остановиться! И как можно скорее!