Не судите Афродиту строго

– А откуда вы знаете Светлану? – подозрительно посмотрела на меня Лемурова.

Тут я прикусил губу, поняв, что сболтнул лишнего: своё знакомство с актрисой Светланой Ильинской мне совершенно не хотелось афишировать, и на то были веские причины. Пришлось им рассказать, что ровно за день до этого здесь же, на яхте, я «познакомился» с ней на экскурсии, которую проводил для актёров из труппы театра режиссёра Юлиана Грыжева.

На самом деле Светлана Ильинская была бывшей женой моего приятеля Игоря Скромного. Она разошлась с ним после того, как однажды на московских гастролях познакомилась с новомодным режиссёром Грыжевым из тусовки Серебренникова и Богомолова. Ильинская, как и все лицедейки и лицедеи, была не очень разборчива в половых связях ради славы и денег. При первой же встрече она дала Грыжеву, а он из постели взял её потом и в свой театр. Переводом, получается.

Теперь же, неожиданно встретив меня, про своего бывшего Света вспомнила только потому, что после исчезновения Игоря никак не могла продать их общую квартиру в Нижнем Новгороде.

Пресса писала, что Скромный бесследно исчез во время своей командировки в Лашман: он тогда как в воду канул и до сих пор числился пропавшим без вести – тело-то его так и не нашли. В той поездке рядом с Гошей фигурировала и моя русская фамилия, но и я тогда вслед за ним тоже пропал из виду. И вот теперь, когда я попался Светлане на глаза, она вцепилась в меня клещом:

– Куда подевался мой бывший муженёк? Я уж грешным делом думала, что его, может, убили! Но ты же был тогда в Лашмане вместе с ним, и смотрю – живой и невредимый! Да ещё на Кипре и под чужой фамилией: Лукас Макрис какой-то – что за хрень?.. Что за аферу вы провернули? Где прячется Игорёк со своим бриллиантом? Квартиру он, видите ли, решил у меня отжать! Я теперь даже в права наследства без него вступить не могу!

Я попросил её не шуметь на экскурсии, пообещав, что всё объясню по возвращении на берег, когда мы встретимся с ней без лишних глаз в Пафосе...

Афродита, Дездемона и маньяк

В номере Мавританского стоял такой смрадный запах, что я сразу же прошёл к балкону и распахнул дверь. И на мгновенье замер: вид отсюда был просто шикарный! За небольшим приотельным садом глазу открывалась величественная панорама археологического парка Пафоса с маяком на горизонте.

– Историческое место, – кивнул я хозяину на вид с его балкона.

– Да уж, влипли мы в историю, – продолжая думать о своём, отозвался человек с рыбьими глазами.

Совершенно не стесняясь меня, он стянул с себя заляпанные красным вином штаны, бросил их прямо на пол и, покопавшись в шкафу, натянул на свои жирные ляжки тёмно-бордовые шорты в белый горошек.

Пока он пошёл умываться в ванную, я окинул взглядом интерьер его номера. Стены здесь были расписаны всё теми же красочными изображениями дельфинов, осьминогов, античных воинов и древнегреческих триер, что и в холлах и коридорах гостиницы. Сама же обстановка была довольно скромной: широкая двуспальная кровать, кресло, гардеробный шкаф, тумбочка с телефоном, холодильник с баром, панель телевизора на стене да расписанный теми же античными героями журнальный столик с деревянным стулом. Ещё один небольшой пластиковый стол с двумя такими же стульями виднелись за стеклом на балконе.

Осмотревшись, я не спеша снял с себя пиджак и, прежде чем повесить его на спинку кресла, достал из него и бросил на кровать Мавританского купленную накануне местную газету Cyprus Mail, уже немного помятую, и свой шёлковый платок, которым часто повязывал шею в ветреную погоду, а в жару убирал в карман. Нет-нет, не такой, как у шекспировского Отелло – с земляничным узором, а обычный синий – цвета моря с традиционной в этих местах лефкарской вышивкой.

Когда Мавританский, вытираясь полотенцем, появился из ванной, я, прикрыв платок газетой, спросил его, почему он со своими артистами поселился именно в этом отеле, а не где-нибудь на первой линии у моря.

– Всё из-за денег! – развёл он руками. – На лучшие варианты не хватило. Но и здесь в принципе неплохо: до променада минут десять ходьбы, зато прямо через дорогу – крупный молл. Мы туда закупаться ходим: там и шмоток дешёвых, и бухла завались.

– Так что же тут у вас произошло? Что в полиции говорят? – спросил я Геннадия Романовича, усаживаясь без приглашения в кресле.

Он присел на кровать, закрыл лицо махровым полотенцем и тяжело вздохнул:

– Что же тут произошло? – эхом донеслось из-под мокрой тряпки. – Если бы мне самому кто-нибудь это объяснил.

– Что же всё-таки сказали в полиции?

– Что сказали… – снова эхом ответил он, но уже без полотенца. – Допросили меня, Грубанько и Бескрылова – всех наших, кто жил в этом корпусе отеля. Мы ведь вечером после ужина, перед тем, как убили Руслану, посидели вчетвером у меня в номере, выпили немного, а потом они разошлись. Поэтому, когда я обнаружил труп за дверью, полицейские сразу осмотрели мой номер, но здесь никаких следов борьбы не нашли. Покопались в вещах, сняли отпечатки с посуды… А ведь Руська в тот вечер обещала прийти ко мне на ночь, а оно вон всё как вышло…

Тут функционер снова взялся за полотенце, чтобы утереть слёзы, но скоро продолжил:

– Я ведь почему хотел с вами встретиться, Лукас. Помните, тогда на яхте вы с Русланой вспоминали Светлану Ильинскую? Так вот: в полиции сказали, что в тот же день, когда убили Руслану, здесь неподалёку, в археологическом парке «Гробницы царей», в склепе нашли и труп Светланы. Её еле опознали. У неё всё лицо было разбито камнем. А так как Руслана должна была изображать в моей мистерии Афродиту, а Ильинская в спектакле у Грыжева сыграла Дездемону, то в полиции пытаются связать эти два убийства между собой. Думают, что какой-то маньяк убивает русских актрис, играющих на фестивале главные роли богинь и героинь.

– Так здесь в отеле, наверняка, камеры везде понатыканы. Неужели по ним нельзя определить, кто убил Руслану?

– В том-то и дело, что это вспомогательный корпус отеля. Здесь даже ресторана своего нет – он в главном здании, куда мы ходим завтракать и ужинать. Там вот, да – кругом камеры. А в нашем корпусе они только на ресепшн, по периметру здания, в саду да на крыше, где бассейн. А в коридорах их нет! Поэтому и не понятно, кто и в какой номер той ночью шастал. Посторонние в гостиницу не заходили – значит, получается, Руслану убил кто-то из обслуги или постояльцев. А раз тело её нашли у моего номера, то подозрение первым делом и пало на меня. Но это же полный абсурд! – возмущённо взмахнул он руками: – Я же любил её!

В этот момент взгляд мой упал на его всё ещё продолжавшие валяться на полу обляпанные коммандарией штаны. Так же, как и недавно в кафе на набережной, я снова вспомнил Уайльда, но на этот раз не удержался процитировать:

– Любимых убивают все,

Но не кричат о том.

Издёвкой, лестью, злом, добром,

Бесстыдством и стыдом,

Трус – поцелуем похитрей,

Смельчак – простым ножом.

Любимых убивают все,

Казнят и стар, и млад,

Отравой медленной поят

И Роскошь, и Разврат,

А Жалость – в ход пускает нож,

Стремительный, как взгляд.

Любимых убивают все —

За радость и позор,

За слишком сильную любовь,

За равнодушный взор,

Все убивают – но не всем

Выносят приговор.

– Что, опять стихи? – выслушав меня, спросил Мавританский. – Может, хватит уже. Мы ведь здесь не на экскурсии!

– Стихи эти я вспомнил к тому, что один только факт любви в данном случае не может служить ни вашим оправданием, ни уж тем более алиби, – парировал я.

– Опять Сеферис в переводе Ильинской из Янины? – прищурив свои рыбьи глазки, спросил меня функционер от российской культуры.

– Нет. На этот раз – Уайльд в переводе Топорова из Питера.

– А ну вас! – раздражённо махнул он рукой в мою сторону.

– Ну, хорошо, давайте без поэзии, – согласился я. – Откуда вообще взялась эта бредовая версия про маньяка? Недели две назад здесь, на Кипре, произошли ещё два преступления с русским следом. Их что – тоже валить в одну кучу?

– Что за преступления? – заинтересовался Мавританский.

– Это случилось накануне фестиваля. Об этом писала местная пресса, я даже захватил с собой одну такую газету, – сказав это, я взял с кровати и протянул собеседнику номер Cyprus Mail недельной давности – тот самый, что захватил с собой.

– Но тут же по-английски, – возмутился, раскрыв газету, Мавританский.

– А вы как хотели? – удивился я. – Лучше на греческом, что ли, было принести? Cyprus Mail – англоязычная местная газета. Русскоязычных у меня для вас нет.

– Тогда переведите, – вернул он мне листок.

Я быстро отыскал в нём нужную заметку и прочитал ему её вслух: