![Выбор](/covers_330/69451225.jpg)
Полная версия
Выбор
В кухне приятно пахнет свежеиспеченной запеканкой. Обожаю ее с детства, Любаня знает, как порадовать меня.
– Ммм, – блаженно прикрываю глаза и тяну аромат носом, – этот запах. Любаша, ты золото, а не женщина! Выходи за меня? – подхожу к ней и чмокаю в теплую, морщинистую щеку нашей кухарки. Она хохочет и машет на меня рукой, заметно смущаясь.
От меня не укрывается, как брат брезгливо морщится. Его всегда раздражала моя фамильярность с Любашей А меня раздражало его лицемерие. Он мог часами лазить со своими дружками-по-идиотизму-волонтерами по трущобам, помогая бомжам с ночлежкой и едой, потом распинаться перед камерами, как все мы равны независимо от социального статуса, а дома воротить нос со словами «это же прислуга».
– А где Иван Сергеевич? – спрашиваю Любашу и окунаю аппетитный кусок запеканки в джем.
– Уже ушел.
– Орал?
Любаня опасливо смотрит на брата и поджимает губы. Были бы мы одни, она бы всё подробно рассказала без прикрас.
– Он был зол, – тактично проговаривает Люба и бросает на брата робкие взгляды.
– Это его обычное состояние, – усмехаюсь. – Я даже не помню, когда отец был весел последний раз и как он улыбается. Ты помнишь? – обращаюсь к брату и прифигеваю.
Не понимаю, как это вышло. Брат тоже, видимо, не сразу осознает, что вопрос предназначен ему, потому как мешкает, бегая по столовой обескураженными глазами.
Данила ничего не отвечает, хотя понятно, что в его состоянии он и не смог бы, но даже ни одной сраной реакции, ни одной мимолетной эмоции не проскочило в его взгляде. Ничего не изменилось. Мы по-прежнему чужие друг другу люди.
15. Максим
Я, конечно же, опоздал. В принципе, я и не старался успеть. Почему бы лишний раз не побесить Ивана Сергеевича?!
Они все: замы, зам замов, начальники отделов и другие «несчастные» уже сидят в зале совещаний, смиренно сложив руки на столах. Когда я вхожу, все мгновенно стихают и впиваются в меня настороженными взглядами.
Напряженная тишина витает в просторном помещении, которую разрывает один единственный звук – скрип зубов моего отца.
Он зол. Нет, он в диком бешенстве.
Приветствую собравшихся по получению пиздюлей от бати, отвесив низкий благородный поклон, и медленной походкой направляюсь к свободному месту. К скрипящим зубам добавляется лихорадочный стук его сердца. Бешенство перерастает в агонию. Но отец, надо отдать ему должное, держится изо всех сил. Мне приходится даже его зауважать.
С мерзким скрежетом отодвигаю стул и лениво сажусь, обводя глазами лица присутствующих неудачников, в которых читаются мольба, вселенский страх, лютая ненависть, кромешная ярость и разъедающая зависть. Эгоистичные ублюдки, думающие только о себе. Им стремно, они меня сейчас ненавидят всеми фибрами своих малодушных печенок, ведь, если я разозлю отца, непременно отрекошетит по ним.
– Ниночка, милая, а принеси-ка мне чашечку кофе, будь добра! – нагло поворачиваюсь в сторону двери, где в проеме зависает ошарашенная секретарша отца с выпученными глазами. – Можете продолжать, коллеги! – взмахиваю рукой.
Клянусь, я вижу, как крошатся зубы Ивана Сергеевича.
– Пошел вон! – рявкает отец, ударяя ладонью по столу.
Эх, все-таки я поспешил с выводами. Нервишки сдают у старика.
– С удовольствием, Иван Сергеевич, – неторопливо встаю и направляюсь ленивой походкой к двери, но у самого выхода оборачиваюсь.
Пробегаюсь по изумленным лицам.
– Коллеги, адьес! – салютую ладонью прощальный жест и скрываюсь в проеме.
У секретарской тумбы торможу.
– Дорогая Ниночка, не нужно кофе, принесите мне стакан и коньяк. В мой кабинет, – скабрезно подмигиваю.
– Но… – неуверенно запинается девушка.
– Н-И-Н-А… – чеканю. – В мой кабинет. Сейчас же, – смотрю на нее взглядом, не терпящим возражения.
Ниночка опускает виновато голову и послушно торопится к бару. Умница, девочка.
***
Я знал, что он придет. Но не думал, что так скоро.
Отец врывается в мой кабинет с целью убивать. Меня.
Но я подготовлен и жду, сидя за столом и забросив ноги на рабочую поверхность. Потягиваю медленно коньяк, смакуя элитным ароматом.
– Я, надеюсь, уволен? – выгибаю насмешливо бровь.
Отец пыхтит, раздувая ноздри, как парашюты. Мне нравится видеть его таким.
– О нет, я не окажу тебе такую услугу, – не спрашивая, батя отодвигает стул напротив и присаживается. – Это будет слишком благодушно для тебя, паршивец.
Хмыкаю и опрокидываю в себя остатки коньяка в бокале. Голова ощутимо вращается, а желудок сводит больными спазмами.
Какова вероятность, что в двадцать пять я не сдохну от цирроза печени или какой-нибудь язвы?
– Ненавидишь меня? – стараюсь словить четкий фокус.
Но перед глазами плывет. Затягивается белесой пеленой. Я пьянею.
Отец красноречиво молчит, давая ментально ответ на мой вопрос.
– Хорошо, – одобрительно киваю. – Ведь это взаимно, – тянусь за бутылкой, но отец успевает перехватить тару.
Презренно одаривает меня взглядом-убийцей и встает, забирая коньяк с собой. Двигается в сторону двери, но на полпути оборачивается:
– Знаешь, я часто думаю, что лучше бы та авария… – осекается. – Его жизнь забрал несчастный случай, а ты свою разрушаешь сам.
Сейчас в глазах отца нет былой злости и ярости. В них щемящее сожаление и чувство адской несправедливости. Горечь того, что лучше бы та авария, произошла со мной, а не с братом… Так было всегда. Я всегда был лишним, ненужным, неудобным…
В семье из нескольких детей всегда есть покладистый, беспроблемный ребенок и трудный. Так вот мне досталась роль второго. Самое печальное, что я её не выбирал, мне навязали эту роль. Мне изначально не дали выбора, его сделали за меня, а мне пришлось лишь соответствовать. Когда все вокруг ожидали от несговорчивого Максима проблем, я их устраивал. С плясками, шумными овациями и фейерверками.
Я всегда был вторым, где-то там сбоку, в тени старшего брата. И как бы я не старался и не рвал заднее место, я никогда не дотягивал, не соответствовал, не угождал.
«А вот Даня…, а наш Даня…, а Данечка победил в конкурсе чтецов…, Даня пишет такие изумительные стихи, а нашему Дане присвоили кандидата в мастера по шахматам», – слышал я в детстве.
А то, что годом раньше я стал мастером спорта по плаванию, а через два – мастером международного класса, никого совершенно не волновало. Зато, когда Даня вступил в волонтерское движение и насобирал кучу дерьма из пластика, отец подарил ему настоящий телескоп такой, какой хотел я.
Я о нем мечтал всё свое детство, а старший брат просто нагло спер мою мечту, подслушав наш с Любашей разговор на кухне. Брат убедительно кивал и посылал мне сладко-приторную улыбку, когда обещал родителям со мной делиться. Но коробка так и простояла закрытой в комнате братца, а я кусал губы и заламывал беспомощно кисти.
В тот самый день, когда отец вручил Даниле телескоп, я стал искренне ненавидеть родного брата. Тайно. Но сейчас мне стало казаться, что об этом догадывалась Люба. Наверное, именно поэтому у нее такое трепетное отношение ко мне. Она всегда жалела меня, считала недолюбленным ребенком.
Не знаю, любила ли меня мать или нет, но брошенным я не был. Материнское внимание периодически перепадало и мне. Но скорее у нее передо мной срабатывала материнская ответственность, нежели родственная забота. Ведь ребенка не выбросишь как ненужную вещь. А Данилу она боготворила. В рот при каждом слове заглядывала, перед гостями хвалилась и заслуги напоказ выставляла.
Что касается отца, так родитель меня попросту не замечал. Для него я вроде как был. А старшего брата таскал везде с собой. Лет с двенадцати Данила начал присутствовать на совещаниях, отец брал его на работу, в командировки, а позже и на деловые встречи. Он готовил его. Готовил вместо себя. Хотел сделать из него наследного принца. Приемника. Именно Даня должен был продолжать отцовское дело. Но я до сих пор не уверен, нравилось ли брату искренне такое положение дел или он талантливо играл свою роль: лучшего, правильного, благодарного сына.
Я ненавидел брата. А он ненавидел меня. У нас с ним никогда не было близких отношений. Но мы не воевали друг с другом открыто, мы ненавидели друг друга молча.
Когда я был мелким, я пытался понять почему? Почему родители не радуются моим успехам, почему их внимание обращено только на Даню? Что я делаю не так? Почему меня не замечают? А потом, став старше, я неожиданно обрадовался. Когда до тебя никому нет дела, от тебя ничего не требуют, не ожидают, ты просто занимаешься тем, чем хочешь, дружишь с кем хочешь, поступаешь так, как знаешь. Вот тогда плавание стало смыслом моей жизни и моей мечтой.
Да, я мечтал…Тогда еще мечтал.
Все свое свободное время я посвящал тренировкам. И это время не осталось в долгу: очень скоро я стал мастером спорта международного класса, мне сулили блестящее спортивное будущее. В тот момент моя ненависть к брату впала в спячку, ушла в глубокий сон. Мне стало не до него и его высотах. Я покорял свои. Сложно поверить, но я подспудно начал благодарить брата. За внимание, которое было приклеено исключительно к нему, которое освобождало меня и развязывало мне руки, чтобы заниматься любимым делом в то время, как Даниле приходилось постоянно соответствовать родительским требованиям.
А потом случилась авария. И я возненавидел брата еще больше…
– Привет, бро, – мой язык заплетается, но я отчаянно борюсь с наваждением.
– О, какие люди! Здорова! – Андрюха, как всегда, весел и трезв. Ненавижу его за это!
– Выпьешь со мной?
– Понедельник, Макс. Так, сколько сейчас? – друг затихает, видимо залипнув на времени. – Одиннадцать часов утра., – сообщает.
– Я в курсе, – раздраженно бросаю.
– Всё настолько хреново? – его голос звенит беспокойно. Вот только этого не надо. – Послушай, Макс, мне кажется, тебе уже хватит и…
– Я не спрашивал тебя, хватит мне или нет, – грубо перебиваю друга. – Я лишь спросил, ты выпьешь со мной? – рявкаю.
– Понял. Где ты?
– На работе.
– Выезжаю.
16.Саша
Понедельник. Как же я ненавижу понедельники!
По иронии судьбы я снова опаздываю! Эх, как в той песне «Нам бы понедельники взять и отменить!». Я бы с удовольствием подписала петицию об отмене первого рабочего дня недели.
Сегодня мне пришлось отпроситься у Георгия Артуровича немного пораньше, чтобы заскочить за продуктами. Нас с Никиткой не было в городе с четверга, а дедушка вчера привез нас только ближе к вечеру. И вот я с полными пакетами в две руки еду на маршрутном автобусе к Филатову. Конечно, можно было взять такси, но три раза в неделю туда-обратно мне выходит в приличную копеечку, которой так опрометчиво разбрасываться я не имею права.
Поэтому сейчас я трясусь в душном автобусе, который еле волочится, обтекаю потом, вдыхаю зловонные запахи пота и делаю дыхательную гимнастику, чтобы удержать себя в руках и не закуситься с тучной женщиной, которая настойчиво прижимается ко мне своей дряхлой грудью.
Данила встречает меня с улыбкой на лице и это приятно. Для него я подготовила хорошие новости: реабилитация проходит успешно, последняя МРТ головного мозга показала положительные изменения! Уверена, он и сам это понимает.
Светловолосый парень в отличие от прошлых занятий сидит на кровати. На нем кипельно-белая футболка-поло и голубые джинсы. Волосы, как обычно, аккуратно зачесаны назад и, если не знать, можно подумать, что перед вами сидит абсолютно здоровый молодой человек.
Я прохожу к рабочему столу и рядом пристраиваю свои сумки. В них есть молочные продукты, но просить положить их в холодильник, думаю, слишком нагло с моей стороны. Надеюсь, они не пропадут за полтора часа занятий и получасовой дороги домой.
Даня удивленно приподнимает бровь, а я развожу руками: «Да, что поделать? Оказывается, продукты сами себя не покупают!». Но я не смею его винить в этом бытовом неведении. В каких условиях живет эта семья, я успела узнать.
А дальше наши занятия проходят по отработанной схеме: дыхательная гимнастика, рисунок, логопедические упражнения, решение задач на мышление и память, слушание музыки, чтение книги.
Из нового и сложного – мы стали пробовать разговаривать. Без бумаги и ручки. Вместе стараемся связывать звуки в слова.
Данила сам над собой смеется, когда выходит что-то нелепое и непонятное. Но я искренне радуюсь этим эмоциям. Он раскрепощен, не замкнут и, кажется, сам доволен своими успехами. А уж как счастлива я, можно заметить по моему искрящемуся лицу.
В моей голове давно созрела идея, но осуществлять ее пока еще рано. Данила не готов, я чувствую это.
Сегодня мы начали читать Дэниела Киза «Цветы для Элджернона». Я люблю эту книгу и полностью погружаюсь в фантастический мир произведения, но меня периодически выдергивает Данин взгляд. Каждой клеткой эпителия ощущаю покалывания. Мне не комфортно, словно что-то липкое обволакивает и проникает глубоко под кожу.
Поднимаю глаза и встречаюсь с его серыми омутами, в которых плещется… интерес?
Так, Жукова, тебе это все кажется, в его глазах благодарность и только благодарность, уверяю себя.
***
– Данила, ты сегодня отлично поработал! – хвалю парня.
Встаю и начинаю собирать сумку.
– Са-ша, – вкрадчиво зовет меня Даня.
Я поворачиваюсь к парню и вижу, что в руках у него сверток, обернутый крафтовой бумагой. Данила протягивает его мне и приподнимает брови. На молодом лице благодарная улыбка, а глаза горят ожиданием. Взволнованно принимаю сверток и кручу в руках, не понимая, что с ним делать дальше.
– Распаковать? – спрашиваю.
Данила уверенно кивает.
Бумага приятно шелестит в руках. Аккуратно расправляю все уголки и заломы, будто осознавая всю ценность содержимого.
– Это же… Господи… – я хватаю ртом воздух как рыба, выброшенная на берег.
Мне не хватает слов и эмоций, чтобы выразить свои чувства. Сейчас мы с Филатовым в одной лодке: оба не можем связать и двух слов. Он —по понятной причине, а я – от переизбытка эмоций.
В моих руках коллекционное издание книги Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» и мне страшно представить, сколько оно может стоить.
Данила широко и довольно улыбается.
– Те-бе, – по слогам произносит Филатов.
– Что? Мне? – кажется, что я теряю не только дар речи, но и рассудок.
Смотрю на книгу и не могу поверить своим глазам. «Джейн Эйр» – моя любимая книга и первый роман, который я прочитала Даниле. Он был удивлен моему выбору, и тогда я с ним беспечно поделилась, насколько влюблена в эту невероятную историю.
А он запомнил… И это так…трогательно и приятно.
Бережно оглаживаю красный кожаный переплет с золотым тиснением, перелистываю странички. Белая плотная бумага приятно хрустит в руках, а некоторые странички склеены между собой. Вдыхаю. Свежая печатная краска и типографский клей – непередаваемый аромат. Блаженно зажмуриваюсь.
– Данила, спасибо, но я не могу принять такой подарок. Прости, – осторожно опускаю книгу на стол и в последний раз прикасаюсь к шедевру.
Но не успев убрать руку, Данила резко накрывает её своей теплой, слегка шершавой ладонью. Смотрю на наши сцепленные руки и ощущаю всю неправильность ситуации. Мне неловко, но парня, кажется, это не смущает. Перевожу взгляд на Данилу: от доброй улыбки не осталось ни следа, зато появилось горькое разочарование. Мне не хочется огорчать парня, тем более тогда, когда у нас установились такие доверительные отношения, но и принять такой дорогостоящий подарок я тоже не могу.
Это ведь к чему-то да обязывает? Или я опять накручиваю себе то, чего нет?
17. Максим
Я еду в сторону нашего коттеджного поселка практически трезвый.
После телефонного разговора друг приехал за мной через полчаса и забрал мою пьяную задницу с собой. Но вместо того, чтобы составить мне компанию по уничтожению моей печени, Андрюха, чертов праведник, заставил меня прыгать в бодрящий бассейн.
В юношеской спортивной школе, где работает Юдин, друг поставил мне ультиматум: либо я плыву гребаные два километра, либо он мне больше не друг. Так себе угроза.
Обматерив и послав Юдина во всех возможных направлениях, я сдался и принялся разрезать водную гладь мощными, агрессивными движениями. Я плыл с остервенением, вымещая накопившуюся злость и ярость, плыл до боли в мышцах и суставах, плыл, пока меня не начало трясти то ли от холода, то ли от опустошения. Но протрезвел я окончательно в сауне, где друг исступленно исколотил меня веником, выбив остатки алкоголя, гнева и всякого надуманного дерьма.
Замечаю её медовые волосы издалека. Их любезно треплет теплый майский ветер. И я ловлю себя на мысли, что чертовски завидую ему. Интересно, какие они на ощупь? Уверен, что мягкие и шелковые как персидский атлас.
Девчонка шагает к остановке, уткнувшись себе под ноги, груженная полными пакетами. Её руки напряжены под весом сумок, спина ссутулена, а губы что-то тихонько шепчут себе под нос. Ну точно ненормальная!
Знаю, что мне нет никакого дела до нее и нужно просто проехать мимо, но я отчего-то медлю, а потом и вовсе останавливаю своего Камара. Она не замечает меня и проходит мимо. Отстегиваюсь, выхожу из машины и догоняю девушку, выхватывая у нее из одной руки пакеты. Что, черт возьми, она туда наложила?
– Что… Что происходит? – оглядывается с испуганными глазами. – Ааа, это вы, – фыркает недовольно.
– Ага. Остальные сумки давай.
– Зачем? – встает в позу.
Аррр, что ж сложно так?
– Подвезу, говорю, тебя, – терпение не мой конек, я быстро закипаю и уже жалею, что проявляю благодушие.
Но к моему огромному удивлению, мегера не сопротивляется и с радостью впаривает мне свои баулы.
– Вот, оказывается, куда пропадает сваленный дикий камень возле беседки, – выворачиваю руль в сторону центральной дороги.
– Что, простите? Я не понимаю, – озадаченно смотрит на меня своими колдовскими зелеными глазами, пристегивая ремень безопасности.
– Сумки, говорю, неподъемные.
– Ааа, да, подворовываю у вас, – парирует рыжая.
Усмехаюсь.
– Куда? В детский сад?
– Конечно, – устало вздыхает и прикрывает глаза.
Сейчас, когда ее веки опущены, когда несносный рот молчит, а тело максимально расслаблено, она выглядит юной и беззащитной. Маленькой большой женщиной. Я рассматриваю ее лицо, на котором веснушек стало больше, ее подрагивающие ресницы, маленькую, едва заметную родинку над губой, аккуратный прямой нос и бледные губы. На девчонке кроме туши на ресницах нет никакой косметики, а на ногтях ее пальцев, удерживающих тот самый потрепанный жизнью рюкзак с нашей первой встречи, поблёскивает бесцветный лак. Голые острые коленки крепко сведены вместе, а серое плотное платье слегка задралось. В ней нет ничего особенного, говорю я себе. Она совершенно не соблазнительна и не в моем вкусе, но этот случайно открывшийся моему взгляду небольшой участок светлой кожи на бедре действует на меня, как красная тряпка на быка. А еще мне до безумия хочется дотронуться до ее волос, пропустить их сквозь пальцы, проверить, насколько они мягкие и шелковистые.
Кручу головой, пытаясь стряхнуть с себя накативший дурманный морок.
– И как? – вдруг произносит девчонка, уставившись на меня одним глазом.
Поднимаю вопросительно бровь.
– Ну вы смотрели. Вернее, рассматривали меня, – распахивает очи, блестящие игривостью.
Она что, флиртует со мной? Да быть такого не может.
– Я проверял дыхание. Слишком долго длилось твое молчание.
– Значит, переживали за меня? – вот опять. Это она так заигрывает?
– С чего бы? Думаю, у тебя есть тот, кто должен это делать, – подмигиваю.
– Вы хотите узнать, замужем я или нет? – она прищуривается, а на лице играет ухмылка.
Ей идет эта невинная игривость: румяные щеки, блеск в глазах, милые морщинки, появляющиеся вместе с улыбкой.
– Мне не нужно узнавать, чтобы быть абсолютно уверенным в том, что мужа у тебя нет, – смотрю на нее вызывающе и растягиваю губы в злорадной ухмылке. – И отсутствие кольца на пальце тут не при чем.
Рыжая молчит и выжидательно смотрит, мысленно требуя от меня продолжения.
– Я думаю, вряд ли найдется на свете такой несчастный, который смог бы тебя вытерпеть.
У девчонки комично расширяются глаза, но она предпочитает ничего не ответить, лишь обиженно задрав подбородок.
Бросив в меня взгляд с ядом, отворачивается к окну.
Закусываю губу, чтобы не заржать. Сейчас она похожа на маленького огорченного ребенка, которого хочется пожалеть. До сих пор не понимаю, как она работает со взрослыми людьми и самостоятельно воспитывает ребенка. Ее место в детском саду: лепить с малышней птичек из пластилина.
***
Мы подъезжаем к знакомому мне адресу, и девчонка резво выскакивает из машины, оставляя свои пожитки на заднем сидении. То есть она уверенна, что я их дождусь. Ухмыляюсь. То ее под угрозой расстрела в машину не затащишь, то избавиться не вариант.
Первым из калитки выходит голубоглазый, вернее не выходит, а выпрыгивает и несется в сторону машины. Я невольно улыбаюсь, этот парень мне определенно нравится.
Выхожу из машины, когда голубоглазый подбегает, и протягиваю ему руку, приветствуя:
– Привет, Шумахер!
– Привет, Макс! Привет Бамблби! – улыбается во все свои молочные.
– Что ты там сказал? Бам… кто?
– Бамблби! Ты что, не смотрел Трансформеров? – удивляется пацан, будто я ляпнул, что Земля плоская.
Растерявшись, смотрю на подошедшую к нам девчонку и пытаюсь найти в ней поддержку. Она закатывает глаза и улыбается.
– Бамблби – это герой фильма про роботов, – пздц, помогла, блть, аж стало сразу все понятно.
– Да, мой любимый автобот! – воодушевленно вещает пацан.
– Окей, дружище, я понял, а мой Камар-то тут причем? – делаю вид, что понял.
– Бамблби превращался в точно такого же Сhevrolet Camaro. Это, – поучительно указывает на мою машину, при этом закатывая глаза, – прототип Бамблби.
Я нихера не понял, но раз режиссёры выбрали для фильма эту модель, значит у меня хороший вкус. Это приятно тешит мое самолюбие, блть.
Перекладываю сумки в багажник, освобождая задние кресла. Пацан ловко запрыгивает назад, а его мамаша, к моему изумлению, садится на переднее пассажирское.
Останавливаю машину возле старой панельной девятиэтажки и выхожу вместе со всеми. Хватаю неподъемные пакеты под непонимающе-удивленный взгляд рыжей. Она считает, что я позволю ей тащить эти гири? Я, конечно, не благородный рыцарь, но и не последняя сволочь. Хотя я сволочь, но и не последняя.
– Я донесу, – поясняю, раз уж сама не догоняет.
– Спасибо, но не стОит, – вредничает.
– А я не спрашивал.
– Пошли, Макс, – тянет за руку за собой мальчонка. Никитос, все-таки, гораздо смышленее своей бестолковой мамаши. – Пока, Бамблби!
Мы с парнишкой идем впереди, а вредина плетется за нами сзади. Когда мы заходим в подъезд, я мысленно готовлюсь увидеть и прочувствовать все прелести старых панелек: невыносимый смрад, исходящий из мусоропровода, старые разбитые окна, обвисшие почтовые ящики, окурки, грязь, обоссанные углы и лифт «привет клаустрофобам». Но каково мое изумление, когда я вижу цветы в горшках на окнах и чистые выкрашенные стены.
– А вы, должно быть, ожидали алкашей с наркоманами увидеть? – слово прочитав мои мысли, спрашивает девчонка.
– Честно, да, – признаюсь.
Рыжая беспечно пожимает плечами и поднимается на второй этаж, копошится в рюкзаке, выискивая ключи.
Первым в квартиру запрыгивает Шумахер, а его мамаша придерживает дверь, пропуская следом меня. В прихожей тесно и нам втроем крайне сложно разойтись, не задев друг друга. Я ставлю пакеты на пол и разворачиваюсь лицом к выходу, но сталкиваюсь в дверях с рыжей ведьмой, которая смотрит на меня своими изумрудами. Она намного ниже меня и едва ли достает мне до плеч. Мы стоим очень близко к друг другу, и я отчетливо слышу ее учащенное дыхание. Или это мое?
Меня волнует. Волнует ее запах, так упоительно наполняющий мои легкие ароматом магнолии, сладкой ванили и медовыми яблоками. Он, несомненно, подходит к ее солнечной пшеничной шевелюре, зеленым глазам и янтарным веснушкам. Я опять чувствую дикую потребность прикоснуться к ее волосам и втянуть в себя их запах: чувственный, обволакивающий, женственный. Меня волнуют ее бледные, слегка потрескавшиеся губы, по которым хочется провести языком, увлажняя и наполняя живительной влагой.
– Макс, а ты с нами поужинаешь? – меня выдергивает из мира фантазий и бросает сюда, в тесную квартирку, где живут двое и где мне совершенно нет места.
18. Саша
Этот неловкий момент.
И ты, вроде, понимаешь, что по правилам приличия должна пригласить пройти в квартиру, предложить чай или кофе, но вы – не друзья и даже не знакомые, вы – ненавидящие друг друга люди.