Незамеченные. Философская поэзия

Katerina Husser

Незамеченные. Философская поэзия

Это не лирика

Как мрачен стих,

Тяжёл, угрюм,

Но только в нём есть вдохновенье.

Как тонок штрих,

Что глушит шум

И дарит мне каплю сомненья.

Как средь своих

Чужим хожу,

Так и рождаюсь в час прозренья.

Это не лирика,

Мой друг.

Это теней прикосновенья…

В наш век

В наш век

уж слишком много прозы,

то длинной, то короткой,

но, будто бы ковчег,

нас подбирают строфы,

средь серых картотек

и, быстрой перемоткой

минуя их занозы,

без меры сквозь неврозы,

не ведая угрозы,

не прикрывая век,

ты чтишь любимый текст,

сплетённый рифмой. В плёсе

ковчег смешной уносит.

Зачем? Никто не спросит.

Все жаждут перемен…

Случилась тишина

Случилась тишина.

То редко, но бывает.

Сквозь дымку

лёгкий свет,

мне слышен птичий свист:

он крутится, трещит,

все смыслы извивая,

как будто тронул стих

и смысл его чист.

Из дальнего окна

мне чудом виден Зевс,

на троне голубом

он восседает грузно,

в молочной пелене,

от видов обомлев,

среди той неги тусклой

он вовсе и не узник.

Свисающей ноги

коснутся в изумруде

верхушки сочных гор,

щекочут вопреки

тому, что он лишь бог,

и эти полминуты

неловки, коротки.

На берегу титан –

прозрачные одежды,

слегка приют поник,

и всё же торопись:

шуми, мой океан,

сбывай мои надежды,

чтоб Каллиопы крик

в веках застывшим плыл…

Сказки

А в окне бликовал свет –

пробирал он меня до мурашек,

мне казалось, наш мир страшен –

места сказкам у нас нет,

под окном так рыдал дождь,

запрокидывал взгляд щурый,

мне казалось, там нет фигуры,

нет фигуры, что ты ждёшь,

за углом поджидал вор –

он тащил не мои надежды,

мне казалось, что он нездешний,

мне казалось то из-за штор,

а вдали всё туман стыл,

обволакивая вечность,

мне казалось, что путь млечный –

я прощения не просил.

Как ты любил

Как ты любил!

Озябшие дрожали руки,

дыханьем согреваясь в октябре,

и, отражаясь в мутном янтаре,

на капли распадались звуки.

Как ты любил!

И оттого твои лобзались муки

в душевном чёрном серебре,

а снег лежал уж на дворе,

напоминая о больной разлуке.

Как ты любил!

В неверном полукруге,

заблудший в этой дикой синеве

и утонувший в жадном торжестве,

ты помнил только о недуге,

который никогда и не любил!

Сибирь

Ты чёрствая, холодная равнина,

Покрытая веками серебром,

С изгибами, корявая, застыла,

Пронизанная дымчатым столпом.

Ты больно бьёшь дыханьем и загадкой,

Щипаешь сердце мне и замедляешь тон

И коркой обволакиваешь гладкой

Всю жизнь мою, спуская в полусон.

Сибирь, ведь ты таинственное слово,

Упавшее всей тяжестью на дно,

На грудь Земли, громадная. Сурово

Ты воцарилась так, как было суждено.

А я твоё дитя, неугомонно

Бреду в пустыне с белою кухтой,

Но затихаю с видом однотонным,

Скрываясь с глаз за тенью голубой.

Меня ты упокоила. Забыла?

Как мачеха под кедром погребла,

А я ж тебя душою всей любила,

В тебя, как в мать родную, проросла!

И лёжа я тихонько засыпаю

Под гул таёжных северных степей,

Подобно миражам вдруг исчезаю,

И в этот миг я становлюсь теплей…

Безысходность

Тебе так страшно вразумить

себя. Как полон ты тревоги,

что подкосились ноги,

когда художник вздумал кисть молить.

Взмахом руки небрежно так казнить,

чтоб позабыли боги

тебя смешной в дороге,

в которой не с кем говорить.

И некуда теперь спешить

тебе. Ты отразишься в некрологе,

в таком пустом, в сплошном упрёке,

что будет мастера дразнить.

Орёл

Как ты паришь, степной орёл!

Ворожишь взгляды замираньем,

Играешься с людским дыханьем,

Как будто тайну в души вплёл.

Как ты могуществен, тяжёл,

Одновременно слишком лёгок,

Потусторонних сил осколок,

Что всех пернатых превзошёл.

Как ты прекрасен, не смешон

И временами ведь трагичен,

Попавши в сети – обезличен,

Окончишь вечный марафон.

Лети вдоль кромки тех небес,

Сливаясь с самым ярким светом,

Не прогибайся под запреты,

В свою великую верь песнь.

Город

Лицом к лицу стоим – молчу,

а ты мне тараторишь город,

что я мечту свою топчу –

фантасмагорией задорю…

останься – дёргаешь за нить,

что закрепила в сердце память

то чувство, что не поразить,

не растопить – оно не тает –

оно всё крепче день за днём

меня так искренне пугает,

ведь с ним мне мил мой рабский дом –

оно всю дикость оправдает…

прощай, мой заурядный друг,

мелькни приятною улыбкой,

когда услышишь робкий стук

колёсных пар по рельсам гибким.

Взаимность

Ну что глядишь так? Ты не на кресте.

Не верю в лик твой, что бы ни грозило,

ты не прекрасен в мнимой глухоте,

и даже зло тебя не научило.

Дымится сердце, стывшее во сне,

будто проклятою соломою набило

колючей, острой… В бешеной во тьме

твой силуэт так и не полюбила.

Рождество

Дай книгу. Тебе почитаю,

пока за окном ветвь качает

сухую и гиблую. Знаю.

Сегодня трепещет в ветру

весь город.

Не стихнет к утру.

Учить я тебя не хочу,

вновь грущу

над старой историей.

Старой.

Которую древней кифарой

мне время протяжно сыграет.

Оно всё течёт и течёт,

когда же уже обожжёт

настолько уродливый род,

который лишь глупость несёт,

и она нескончаема.

Знаешь.

Вздыхаешь.

Зачем был ягнёнок ему?

Скажи. Может быть, я пойму.

Спустя двадцать сотен мерцает,

как голову вверх подниму,

так светлая снова кивает,

пока не поддастся утру,

а я до него доживу.

Нет, не прогоню тишину-

она мне мила.

Не пугает,

а бережно лишь сохраняет

к святому в ночи рождеству…

Так Заратустра говорил

И волю я в кулак сжимаю,

И храбрость честно принимаю,

И говорю: «Да будет так».

Сегодня бога отрицаю,

Сегодня в бездну восклицаю,

Сегодня думаю: «Простак».

А завтра по мосту живому,

Да, завтра, с одиночеством знакомый,

А завтра вспомню: «Где я жил?»

В иллюзиях, что вы создали,

И в ценностях, что мне продали,

Чтоб о себе навек забыл.

Но нет, я не отдам вам разум,

Но нет, увидишь мою силу сразу,

Когда захочешь подойти.

Настанет полдень тот великий,

И вознесусь я, одноликий!

Так Заратустра говорил.

Оставим критикам границы

Оставим критикам границы.

Все черты.

Зачем же разум загонять

нам в рамки?

Тем самым ковыряя ранки

и без того язвительной души.

Бежим с тобою на свободу!

Вместе.

Гордо.

Может, летящей,

может быть, хромой походкой,

но своей.

До зависти.

До мерзости

не гладкой.

Но самобытной.

Но единственной.

Скажи.

Седьмое марта

Седьмое марта. Гиблый вторник.