Мальчик, который никогда не плакал

Василий Завадский

Мальчик, который никогда не плакал

Если во дворе шумно, значит, вскоре у местных бескостных языков появится очередной сюжет для сплетен. Тут возможны варианты: либо бабки-квохтухи снова поносят кого-то из соседей, либо детвора опять измывается над Женькой.

Пашка, откинув в сторону учебник по истории за шестой класс, бросился к окну, будто к экрану телевизора перед показом диснеевских мультиков. Отдёрнул бязевую штору, вгляделся в полумрак двора «сталинки». Там, в сгущающихся октябрьских сумерках, на поросшей чагой приземистой берёзе, словно загнанный псами кот, сидел Женька. Вокруг дерева, будто волчок, наяривала круги Дина – рослый щенок тигрового боксёра. Надрывистый лай сливался с уже начавшим ломаться гнусавым голосом Максима – Пашкиного одноклассника и хозяина Дины, прослывшего главным хулиганом во дворе. Завсегдатаи приподъездных скамеек наперебой пророчили Максиму большое будущее: детская комната милиции, тюрьма и, как следствие, «Морское дно» – кладбище, получившее своё неофициальное название за то, что приняло в свои объятия десятки моряков ещё при Союзе.

Двое ребят из соседнего двора, дружков Максима, чьих имён Пашка не знал, подливали масла в огонь – раззадоривали Дину.

«Куси! Куси!» – шипели детские рты.

– Отстаньте от меня! Я вам ничего не сделал, – кричал Женька, вцепившись в шершавый ствол. – Уходите!

– Не, не заплачет, – констатировал Максим. Его взгляд заметался по ковру из опавшей листвы в поисках «снаряда». Набрав из-под росшего рядом дуба полную жменю желудей, он швырнул бурую шрапнель в Женьку. Жёлуди картечью разлетелись в разные стороны.

– А я говорю – заплачет! Зуб даю! – Один из дружков Максима уже целился в загнанного Женьку куском где-то найденного кирпича. – Спорим?

Пашка с замершим сердцем наблюдал за происходящим сквозь пыльную призму окна своей квартиры. Там ему ничего не угрожало. Они были знакомы с Максимом чуть ли не с ясельного возраста. Но Пашка всё равно, на каком-то подсознательном уровне, побаивался своего товарища. От Максима, как от обезьяны с гранатой, можно было ожидать чего угодно.

А вот пёс его, хоть и обладал таким же характером, как и его хозяин – дурным и неустойчивым, – не был лишён простых собачьих слабостей. Пенящаяся слюна и желтозубый оскал, будто по мановению волшебной палочки, исчезали с пёсьей морды при виде колбасы, или чего-нибудь мясного. Эта маленькая хитрость, подсмотренная Пашкой в каком-то фильме советских времён, не раз спасала его пятую точку от клыков-иголок Дины. Эх, знал бы это Женька.

– Отвалите! – выкрикнул Женька, когда кирпич глухо ударился о ствол прямо у его головы. Лишённые влаги, словно высушенные на ветру, глаза даже не моргнули. Женька, как бельчонок, вцепился онемевшими пальцами в кору дерева и изредка стрелял молящим взглядом в сторону окон своей квартиры. Вот сейчас, в эту самую минуту, на балконе должна появиться его мама. С бигуди в пунцовых волосах, с раскрасневшимся от гнева одутловатым лицом, в заляпанном кетчупом плюшевом халате. Должна появиться и заступиться за сына. Но мама не появилась. Ни сейчас, ни когда озябшие детские пальцы отпустили берёзовый ствол, и Женька, собирая по пути всё сухие ветки, рухнул на землю, как зрелый каштан.

Дина тут же бросилась к лёгкой добыче. Рвала голубую олимпийку, хулиганы хохотали.

– Куси, Дина, куси! – науськивал они.

Свернувшись калачиком и закрыв голову руками, Женька с мольбой вглядывался в фасад «сталинки». Понемногу в пыльных окнах загорался свет. Кто-то садился ужинать, кто-то делал уроки. Из приоткрытой форточки на первом этаже доносилось минорное легато на расстроенном фортепиано: это Ирка – подружка Женьки – насиловала старый инструмент. Красной искрой упала звезда – нужно загадать желание! Нет, это кто-то выбросил окурок из окна. Но всё равно загадать нужно. Обязательно!

– Пусть они отстанут от меня, – процедил сквозь зубы Женька, отбиваясь от собаки. – Хочу, чтобы они ушли.

Максим с дружками, заливаясь смехом, бросали в бедолагу жёлуди, стараясь при этом не задеть слюнявую псину. Женькина мать так и не вышла на балкон, не наорала на хулиганов, не заступилась. Пашка, не зная звать отца или просто вернуться к зубрёжке, задёрнул штору. Жёлтая глазница окна подёрнулась серой бязью.

Максим выиграл спор: Женька в тот вечер так и не заплакал.

***

– Не чавкай, как свинья, – приказала тётя Люда, мать Женьки, даже не удосужившись повернуться лицом к сыну. – И ложкой не греми – не в барабан бьёшь.

Словно дуплетный выстрел прозвучало два гулких удара. Женина мать отбивала свинину к ужину.

Бах! Бах! Бах! – Триплет сопровождался чавканьем убоины.

От ударов бучарды звенело в левом ухе. Женька, как мог, держал ложку в перебинтованной руке и уплетал борщ. В тот вечер клыки Дины всё-таки совладали с хлипкой олимпийкой, прошли сквозь свитер, и теперь на предплечье Женьки бурел растянутый несвежий бинт. Ни о каких больницах и противостолбнячных уколах речи не шло. Мама знает как лучше.

«До свадьбы заживёт», – констатировала тем вечером тётка Люда.

Она, собрав в пухлую ладонь плевы и свиную обрезь, утиной походкой вышла из кухни. Из ванной донёсся звук возни. Загремела металлическая тара. Через минуту-другую тётка Люда вернулась, вытирая руки о цветастый фартук. Вновь взялась за работу. Бах! Бах! – гремела бучарда.

Женька, словно пылесос, попытался стянуть с раскалённой от перегретого борща ложки капустную гущу. Горячая сталь обожгла верхнюю губу. От боли мальчик бросил ложку в бордовое варево. С досады ударил рукой по столу.

– А ну не смей! – На сей раз мать всё-таки обернулась, уронив на стол молоток для мяса. – Это длань Господня, тебе, уроду, протянутая! – Она указала на кухонный стол. – А ты, по́гань, своими отростками бить по ней вздумал?

– Ну, мам… – начал было Женька, но закончить не успел. Мясистая рука матери отвесила ему звонкий подзатыльник. Женька едва не нырнул лицом в тарелку.