Полная версия
Обращаться с осторожностью
За исключением Пайпер. Я поверила ей, что не было способа узнать раньше о твоем дефекте.
– Думаю, нам пора идти, – сказал доктор Розенблад.
Процедуры длились четыре часа три дня подряд. Через два часа бесконечной вереницы медсестер и стажеров, которые проверяли твои жизненные показатели (они и правда думают, что твой вес и рост изменятся через полчаса?), появлялся доктор Розенблад, после чего ты сдавала анализ мочи. Дальше брали кровь – шесть пробирок, а ты сжимала мою руку так сильно, что оставляла ногтями на коже крохотные полумесяцы. Наконец медсестра ставила катетер, чему ты сопротивлялась больше всего. Как только я слышала в коридоре ее шаги, то старалась отвлечь тебя, подмечая факты из твоей книги.
В Древнем Риме ели языки фламинго в качестве деликатеса.
В Кентукки закон разрешает носить мороженое в заднем кармане.
– Здравствуй, солнышко, – произнесла медсестра.
На голове женщины было облако неестественно желтых волос, а на шее висел стетоскоп с обезьянкой. Медсестра несла небольшой пластиковый поднос с иглой для катетера, стерильными салфетками и двумя белыми полосками пластыря.
– Иглы – это полный отстой, – сказала ты.
– Уиллоу! Следи за языком!
– Но «отстой» не ругательство. На дне стакана тоже отстой.
– Особенно если тебе его еще мыть, – буркнула медсестра, беря твоя руку. – А теперь, Уиллоу, я досчитаю до трех, прежде чем введу иглу. Готова? Раз… два!
– Три! – возмутилась ты. – Вы меня обманули!
– Иногда проще ничего не ждать, – сказала медсестра, но снова подняла иглу. – Не очень хорошо вышло. Давай попробуем еще раз…
– Нет! – перебила я. – Есть ли другая медсестра на этаже, которая может это сделать?
– Я ставлю катетеры тринадцать лет…
– Но не моей дочери.
Лицо женщины окаменело.
– Я позову старшую медсестру.
Она вышла и закрыла дверь.
– Но это же только один раз, – сказала ты.
Я опустилась рядом с тобой на койку:
– Она схитрила. Я не хочу рисковать.
Твои пальцы перелистывали страницы книг, словно ты читала шрифт Брайля. Еще один факт пришел мне в голову: «Самый безопасный возраст, согласно статистике, – это десять лет».
Ты прошла уже половину пути.
Преимуществом твоего пребывания в больнице на ночь было и то, что мне не стоило волноваться, что ты попадешь в какую-то ситуацию, упадешь в ванной или запутаешься в рукаве куртки. Как только закончили первый ввод препарата и тебе поставили капельницу, ты глубоко уснула, а я на цыпочках вышла из темной комнаты и направилась к платным телефонным автоматам рядом с лифтами, чтобы позвонить домой.
– Как она? – подняв трубку, спросил Шон.
– Ей скучно. Волнительно. Все как всегда. Как Амелия?
– Получила пятерку по математическому тесту и закатила истерику, когда я сказал ей помыть посуду после обеда.
– Все как всегда, – улыбнувшись, повторила я.
– Угадай, что мы ели на обед, – сказал Шон. – Цыпленок кордон-блю, запеченный картофель и обжаренная зеленая фасоль.
– Ну конечно. Ты ведь даже не можешь сварить яйцо.
– А я и не говорил, что готовил сам. В отделе «Обеды на дому» в продуктовом магазине сегодня был большой выбор.
– Что ж, а мы с Уиллоу пировали пудингом из тапиоки, куриным супом с вермишелью и красным желе.
– Хочу позвонить ей завтра перед уходом на работу. Во сколько она встает?
– В шесть, когда сменяются медсестры.
– Поставлю будильник, – ответил Шон.
– Кстати, доктор Розенблад снова спросил меня насчет операции.
Это было камнем преткновения между Шоном и мной. Твой ортопед хотел поставить штифты в бедренные кости после снятия гипсовых штанов, и в дальнейшем у переломов не будет смещения. Штифты также предотвратили бы искривление, поскольку кости при НО развиваются спирально. Как сказал доктор Розенблад, это лучший способ справляться с НО, ведь вылечить его невозможно. Хотя я была настроена воинственно касательно всего, что могло уберечь тебя от боли в будущем, Шон смотрел на нынешнюю ситуацию иначе: из-за операции тебе пришлось бы вновь оказаться без движения. Я буквально слышала, как он сопротивляется.
– А ты не распечатала какую-нибудь статью о том, как штифты останавливают рост детей с НО…
– Ты говоришь о штифтах в позвоночнике. Если их ставят для исправления сколиоза, тогда Уиллоу уже не станет выше. Но это другое. Доктор Розенблад даже сказал, что сейчас такие изощренные штифты, что будут расти вместе с ней – они вытягиваются.
– А что, если у нее больше не будет перелома бедер? Тогда эта операция впустую.
Вероятность, что ты больше не заработаешь перелома ног, была столь же мала, как если бы завтра не взошло солнце. Еще одно различие между нами с Шоном – пессимистом была я.
– Хочешь опять иметь дело с гипсовыми штанами? Если это повторится в семь, десять, двенадцать лет, кто сможет ее поднять?
Шон вздохнул:
– Шарлотта, она ребенок. Разве она не может еще немного побегать, прежде чем ты снова лишишь ее этого?
– Я ее ничего не лишаю, – обиженно ответила я. – Факт в том, что она упадет. Факт в том, что у нее будет перелом. Не делай из меня злодейку, Шон, только потому, что я пытаюсь помочь ей в перспективе.
Шон колебался.
– Знаю, как сейчас сложно. Знаю, сколько всего ты для нее делаешь.
Он почти упомянул катастрофу в адвокатской конторе.
– Я не жалуюсь…
– Я этого и не говорил. Просто хочу сказать… мы же знали, что будет непросто, да?
Да, мы знали. Но, наверное, я до конца не понимала, что будет настолько тяжело.
– Мне пора, – сказала я, а когда Шон сказал, что любит меня, я сделала вид, что не расслышала.
Повесила трубку и сразу же набрала Пайпер:
– Что не так с мужчинами?
На заднем фоне я услышала льющуюся воду, грохот посуды в раковине.
– Это риторический вопрос? – поинтересовалась подруга.
– Шон не хочет, чтобы Уиллоу оперировали и ставили штифты.
– Подожди. Ты разве не в Бостоне на процедурах с памидронатом?
– Да, и Розенблад сказал об этом, когда мы сегодня встретились с ним, – ответила я. – Он уже год уговаривает нас, а Шон все откладывает, а у Уиллоу все больше переломов.
– Зная, что в будущем ей будет лучше?
– Даже зная это.
– Тогда у меня для тебя одно слово: «Лисистрата».
Я расхохоталась:
– Последний месяц я сплю с Уиллоу в гостиной на диване. Если я скажу Шону, что у нас не будет секса, это пустая угроза.
– Тогда вот тебе и ответ, – сказала Пайпер. – Принеси свечи, устрицы, останься неглиже, все по полной программе… а когда он впадет в кому блаженства, снова спроси об этом. – (Я услышала голос на заднем фоне.) – Роб сказал, что это сработает как заклинание.
– Спасибо за его поддержку.
– Кстати, скажи Уиллоу, что большой палец человека размером с его нос.
– Правда? – Я поднесла руку к лицу, чтобы проверить. – Она будет в восторге.
– Ох, черт, меня ждут на приеме! Почему малыши не рождаются в девять утра?
– Это риторический вопрос?
– Мы прошли полный цикл. Поговорим завтра, Шар.
Повесив трубку, я долго еще смотрела на телефон. «Ей будет лучше в перспективе», – сказала Пайпер.
Она безоговорочно верила в это? Не только в операцию со штифтом, но и в любое действие, которое готова сделать хорошая мать?
Я не знала, откуда у меня хватит смелости подать иск о неправомерном рождении. Даже отвлеченно сложно говорить, что некоторые дети не должны появляться на свет, но это было куда сложнее. Это значило сказать, что один конкретный ребенок – мой ребенок – не должен был родиться. Какая мать могла бы посмотреть в лицо судье или присяжному, заявив, что жалеет о рождении своего ребенка?
Либо та, которая не любила свою дочь, либо та, которая любила свою дочь слишком сильно. Мать, которая скажет что угодно, лишь бы твоя жизнь улучшилась.
Даже если я решу эту этическую дилемму, возникает другая загвоздка, ведь по другую сторону иска вовсе не незнакомец, а моя лучшая подруга.
Я вспомнила о пенистом материале, которым мы обкладывали твое кресло в машине и кроватку, как иногда я доставала тебя оттуда и все равно ощущала, что ты словно призрак. Но это чувство быстро исчезало, как по мановению волшебной палочки. Может, тот неизгладимый след, который я оставила на Пайпер, или тот неизгладимый след, который она оставила на мне, не навсегда. Долгие годы я верила словам Пайпер, что тесты не смогли бы раньше показать НО, но она упомянула лишь анализы крови. Подруга даже не озвучила тот факт, что существовали другие пренатальные тестирования вроде ультразвукового исследования, которые могло выявить НО. Оправдывалась она передо мной или перед собой?
«Ее иск не коснется, – шептал голос в моей голове. – Для этого и нужна страховка от халатности». Но это отразится на нас. Чтобы поддержать тебя, мне придется потерять подругу, на которую я полагалась еще до твоего рождения.
В прошлом году, когда Эмма и Амелия были в шестом классе, к дочери Пайпер со спины подошел учитель физкультуры и пожал плечи, пока девочка следила за игрой в софтбол. Скорее всего, это был безобидный поступок, но Эмма пришла домой и сказала, что напугана. «Что мне делать? – спросила Пайпер. – Дать ему кредит доверия или повести себя как курица-наседка?» Не успела я озвучить свое мнение, как она решила все сама: «Это моя дочь. Если я ничего не скажу, то буду всю жизнь сожалеть об этом».
Я обожала Пайпер Риис. Но тебя я всегда буду любить больше.
Сердце мое отчаянно стучало, когда я достала из заднего кармана визитку и набрала номер, не успев передумать.
– Марин Гейтс, – проговорил голос на другом конце провода.
– Э-э-э… – Я удивленно запнулась, ожидая, что в столь поздний час ответит автоответчик. – Не думала, что вы будете на месте…
– Кто это?
– Шарлотта О’Киф. Я была в вашем офисе несколько недель назад вместе с мужем насчет…
– Да, я помню, – сказала Марин.
Я намотала на руку пружину телефонного провода, представляя, какие слова передам по нему, отправлю в мир, сделаю их реальными.
– Миссис О’Киф?
– Меня интересует… судебный иск.
Последовала недолгая пауза.
– Почему бы нам не назначить время встречи? Я попрошу секретаря позвонить вам завтра.
– Нет. – Я покачала головой. – В смысле, все в порядке, но завтра меня не будет дома. Я сейчас в больнице с Уиллоу.
– Мне жаль это слышать.
– Нет, с ней все в порядке. Не то чтобы в порядке, но это обычная процедура. Мы будем дома к четвергу.
– Я запишу себе.
– Хорошо, – выдохнула я. – Хорошо.
– Передавайте мои самые лучшие пожелания вашей семье.
– У меня всего один вопрос, – сказала я, но адвокат уже повесила трубку. Я прижала ее к губам, ощущая привкус металла. – Вы бы это сделали? – прошептала я. – Сделали бы на моем месте?
«Если вы хотите совершить звонок, – сказал механический голос оператора, – пожалуйста, повесьте трубку и попытайтесь снова».
Что сказал бы Шон?
Ничего, поняла я, потому что я не расскажу ему о своем поступке.
Я прошла по коридору до твоей комнаты. Ты тихонько посапывала на кровати. Фильм, под который ты уснула, отбрасывал красные, зеленые, золотые пятна на твою кровать, напоминая ранний ковер осени. Я легла на узкую койку, переделанную из гостевого кресла доброжелательной медсестрой. Она оставила мне потертый плед и подушку, которая хрустела, словно лед.
Фреска на дальней стене представляла собой древнюю карту с пиратским кораблем, который шел под парусом прочь от границ. Не так давно моряки верили, что моря заканчивались обрывом, что компас мог показывать места, где за краем их ожидали драконы. Я с любопытством подумала об исследователях, которые шли на кораблях к краю мира. Как, должно быть, им было страшно, когда они рисковали упасть за край, и как же они удивились, обнаружив места, которые видели лишь в своих мечтах.
Пайпер
Я познакомилась с Шарлоттой восемь лет назад на одном из самых холодных катков в Нью-Гэмпшире, когда мы одевали наших четырехлетних дочерей, как восходящих звездочек, ради сорокапятисекундного выступления в зимнем ледяном шоу нашего клуба. Я ждала Эмму, чтобы зашнуровать коньки, пока другие матери отчаянно затягивали волосы дочерей в тугие пучки и повязывали ленточки сверкающих костюмов на запястья и щиколотки. Они болтали про распродажу рождественской упаковочной бумаги, которую устраивал ледовый клуб для сбора средств, и жаловались на мужей, которые не зарядили видеокамеру. Шарлотта держалась в стороне от этого хвастливого соревнования, пытаясь убедить очень упрямую Амелию завязать длинные волосы.
– Амелия, – говорила она, – твой тренер не пустит тебя на лед в таком виде. Все должны соответствовать требованиям.
Шарлотта выглядела знакомой, но я не помнила, где встречала ее. Я протянула ей несколько шпилек и улыбнулась:
– Если нужно, у меня еще есть супергель для волос и корабельный лак. Мы уже не первый год в нацистском ледовом клубе.
Шарлотта рассмеялась и взяла шпильки:
– Им всего по четыре года!
– Очевидно, если начать позже, то не о чем будет говорить на сеансе терапии, – пошутила я. – Кстати, я Пайпер. Гордая и дерзкая мать чемпионки по фигурному катанию.
Она протянула руку:
– Шарлотта.
– Мам, – сказала Эмма, – это Амелия. На прошлой неделе я рассказывала о ней. Она только переехала.
– Мы переехали из-за работы, – объяснила Шарлотта.
– Твоей или мужа?
– Я не замужем, – сказала она. – Я новый кондитер в «Каперсе».
– Вот откуда я тебя знаю. Читала о тебе в журнальной статье.
Шарлотта покраснела:
– Не верь всему, что говорят в прессе…
– Тебе стоит гордиться собой! Я вот не могу даже испечь по рецепту Бетти Крокер, ничего не напутав. Но в моей работе это и не требуется.
– А чем ты занимаешься?
– Я акушер-гинеколог.
– Что ж, преклоняю голову. Когда я работаю, женщины набирают вес. А когда ты работаешь, они его теряют.
Эмма заметила на костюме дырку.
– Мой костюм свалится, потому что ты не умеешь шить, – упрекнула она меня.
– Он никуда не свалится, – вздохнула я, потом повернулась к Шарлотте. – У меня не было времени зашивать костюм, и я заклеила швы.
– В следующий раз, – сказала Шарлотта Эмме, – я зашью и твой костюм, когда буду делать это для Амелии.
Мне понравилось, что мы так быстро подружились. Нам было суждено стать сообщниками преступления, родителями-бунтарями, которых не волновало мнение общественности. Как раз в этот момент в дверном проеме появилась голова тренера.
– Амелия! Эмма! – прикрикнула она. – Мы все вас ждем!
– Девочки, вам лучше поторопиться. Вы слышали, что сказала Ева Браун.
Эмма нахмурилась:
– Мамочка, ее зовут мисс Хелен.
Шарлотта засмеялась и, когда девочки поспешили на каток, сказала:
– Ни пуха ни пера! Или так говорят только на обычной сцене?
Не знаю, можно ли заглянуть в прошлое и увидеть, подобно скрытым символам, вплетенным в карту сокровищ, путь, который указывает на твой пункт назначения, но я много раз вспоминала тот момент, когда Шарлотта пожелала удачи. Помню ли я это из-за твоего рождения? Или же ты родилась благодаря этому напутствию?
Роб склонился надо мной, раздвигая мои ноги, целуя меня.
– Мы не можем, – шепнула я. – Эмма еще не спит.
– Она не войдет сюда…
– Ты этого не знаешь…
Роб уткнулся лицом в мою шею:
– Она знает, что мы занимаемся сексом. Если бы мы этого не делали, ее бы не было на свете.
– А ты бы хотел думать о том, что твои родители занимаются сексом?
Роб скорчил мину и откатился от меня:
– Хорошо, ты убила весь настрой.
Я засмеялась:
– Дай ей десять минут, пусть уснет, и я снова разожгу это пламя.
Он подложил руки под голову, уставившись в потолок:
– Как думаешь, сколько раз в неделю занимаются сексом Шарлотта и Шон?
– Не знаю!
Роб взглянул на меня:
– Конечно же знаешь. Вы, девчонки, любите о таком болтать.
– Во-первых, нет, не любим. А даже если и так, я не стану любопытствовать, как часто моя лучшая подруга спит с мужем.
– Да, конечно. То есть ты никогда не смотрела на Шона и не думала, каково это – переспать с ним?
Я приподнялась на локте:
– А ты?
Он заулыбался:
– Шон не мой типаж…
– Очень смешно. – Я перевела на него взгляд. – Шарлотта? Серьезно?
– Ну… знаешь… просто из любопытства. Даже Гордон Рамзи должен иногда думать о «Биг Маках».
– Значит, я сложное блюдо для гурманов, а Шарлотта как фастфуд?
– Плохая вышла метафора, – признался Роб.
Шон О’Киф был высоким, мускулистым, физически развитым, в противоположность худощавому, как у бегуна, телосложению Роба, с его ухоженными руками хирурга и страстью к чтению. Одна из причин, по которой я влюбилась в Роба, – он больше обращал внимание на мой ум, чем на ноги. Если бы я даже захотела закрутить с кем-нибудь вроде Шона, то желание быстро бы угасло: после стольких лет болтовни с Шарлоттой я знала его слишком хорошо и не считала привлекательным.
Но упорство Шона также распространялось на его родительские качества: он был помешан на своих девочках, а еще яростно оберегал Шарлотту. Роб больше отличался рассудительностью, чем стихийной нерациональностью. Что значит быть объектом такой безудержной страсти? Я попыталась представить себе Шона в постели. Носит ли он пижамные штаны, как Роб? Или ходит без белья?
– Ого, – проговорил Роб, – я и не знал, что ты можешь покраснеть до самых…
Я натянула одеяло до подбородка:
– Отвечая на твой вопрос, я даже не уверена, что раз в неделю. Учитывая рабочий график Шона и заботы о Уиллоу, они, возможно, даже не ночуют в одной комнате.
«Странно, что мы с Шарлоттой не обсуждали секс», – подумала я. И даже не из-за дружбы. Все же я была ее гинекологом – медицинское анкетирование содержит вопросы о том, есть ли у пациента проблемы во время соития. Спрашивала ли я ее когда-нибудь об этом? Или пропустила, потому что вопрос казался слишком интимным для подруг? Секс был просто способом получить желаемое: ребенка. Но что теперь? Счастлива ли Шарлотта? Лежат ли они с Шоном в кровати, сравнивая себя со мной и Робом?
– Так, давай подумаем. Мы с тобой в одной комнате по ночам. – Роб склонился надо мной. – А что, если нам объединить усилия?
– Эмма…
– Уже сладко спит. – Роб стащил с меня верх пижамы через голову и принялся разглядывать. – У меня тоже есть несколько грез…
Я обхватила его руками за шею и медленно поцеловала:
– Все еще думаешь о Шарлотте?
– О какой еще Шарлотте? – пробормотал Роб и поцеловал меня в ответ.
Раз в месяц мы с Шарлоттой ходим в кино, а потом в бар под названием «Пещера Макси» – место, чье название меня абсолютно развеселило, учитывая гинекологический подтекст, хотя уверена, что сам Макси об этом не догадывался – седовласый рыбак из Мейна, который, когда мы впервые заказали шардоне, сказал нам, что у них такого пойла не бывает. Я тащила Шарлотту на сеанс, даже когда показывали кровавые фильмы с драками или подростковые комедии. В остальное время она редко выходила из дому.
Гордостью Макси был его внук Мус, полузащитник, которого выгнали из колледжа из-за скандала с жульничеством. Он стал работать у деда барменом три года назад, когда вернулся домой, взвешивая все «за» и «против», и так никуда и не уехал. Представьте себе мускулистого блондина ростом шесть футов шесть дюймов с сообразительностью кулинарной лопатки.
– Держите, мэм, – сказал Мус, передавая светлый эль Шарлотте, которая практически не глянула на него.
Сегодня с Шарлоттой что-то было совершенно не так. Она пыталась отложить нашу назначенную встречу, но я не позволила бы. Последние несколько часов подруга вела себя рассеянно и отстраненно. Я попыталась объяснить это заботами о тебе: процедуры с памидронатом, переломы обоих бедер, операция со штифтом – голова у нее была совершенно забита, а я собиралась немного отвлечь ее.
– Он тебе подмигнул, – сказала я, когда Мус отвернулся к другому посетителю.
– Ой, да брось! – сказала Шарлотта. – Я слишком стара для флирта.
– Сорок четыре – это те же двадцать два.
– Да, поговорим, когда ты будешь моего возраста.
– Шарлотта, я всего на два года моложе тебя! – Я засмеялась и сделала глоток пива. – Боже, мы такие жалкие! Он, возможно, думает: «Эти тетки такие бедолаги, я могу помочь им, лишь притворившись, что они хотя бы немного сексуальны».
Шарлотта подняла бокал:
– Выпьем за то, чтобы наши мужья не были слишком молоды, чтобы арендовать машину в «Херц».
Именно я познакомила твоих родителей. Думаю, это естественное желание женатого человека найти пару своим незамужним и холостым друзьям. Шарлотта не была до этого замужем – отец Амелии употреблял наркотики, пытался завязать во время беременности Шарлотты, но безуспешно, после чего уехал в Индию с семнадцатилетней стриптизершей. Когда меня за превышение скорости остановил симпатичный коп без обручального кольца на пальце, я пригласила его на обед, чтобы познакомить с Шарлоттой.
– Я не хожу на свидания вслепую, – сказала мне твоя мать.
– Тогда прогугли его.
Через десять минут она позвонила мне и взволнованно объяснила, что Шон О’Киф был педофилом, недавно выпущенным на свободу. Через десять месяцев Шарлотта вышла замуж за другого Шона О’Кифа.
Я наблюдала за тем, как Мус ставит бокалы на барную стойку, как свет играет на его мускулах.
– Как у вас дела с Шоном? Уже убедила его сделать это?
Шарлотта вздрогнула, чуть не перевернув бокал с пивом:
– Сделать – что?
– Операцию со штифтом для Уиллоу. Алло, ты здесь?
– Точно. Я забыла, что рассказала тебе об этом.
– Шарлотта, мы общаемся с тобой каждый день. – Я внимательнее посмотрела на нее. – Ты уверена, что все в порядке?
– Мне просто нужно выспаться, – ответила она и, опустив голову, посмотрела на пиво, провела пальцем по краю бокала, и тот запел для нас. – Знаешь, я кое-что читала в больнице, один журнал. Там была статья о семье, которая подала в суд на больницу, после того как их сын родился с кистозным фиброзом.
Я покачала головой:
– Меня бесит это перекладывание ответственности. Повесь вину на другого, чтобы самому стало лучше.
– Вдруг кто-то другой и впрямь виновен.
– Это дело случая. Знаешь, что скажет акушер, если у пары родится ребенок с КФ? «У них больной ребенок». И это не оценка, а констатация факта.
– Больной ребенок, – повторила Шарлотта. – Так ты подумала и обо мне?
Иногда я позволяла себе сболтнуть лишнего, как сейчас, не задумываясь, что Шарлотта заинтересована в этой теме не с теоретической стороны. Мои щеки загорелись.
– Я не говорила о Уиллоу. Она…
– Идеальная? – с вызовом ответила Шарлотта.
Но ты и была такой. Ты могла состроить самую забавную рожицу Пэрис Хилтон, пропеть алфавит наоборот, а черты твоего лица напоминали сказочного эльфа. О хрупких костях я вспоминала в последнюю очередь.
Внезапно Шарлотта пошла на попятную:
– Прости. Мне не следовало этого говорить.
– Нет, ты права, мой рот не должен открываться, если мозг занят чем-то другим.
– Я просто очень устала. Давай закончим на этом. – Когда я привстала с барного стула, она покачала головой. – Оставайся, допей пиво.
– Давай я провожу тебя до машины…
– Пайпер, я уже большая девочка. Правда. Забудь, что я говорила.
Я кивнула. И на свою голову, так и сделала.
Амелия
Я пришла в школьную библиотеку, одно из немногочисленных мест, где я могла притвориться, что моя жизнь не разрушена полностью из-за твоего несовершенного остеогенеза, и тут я наткнулась в журнале на фотографию женщины, как две капли воды похожей на тебя. Я словно увидела снимок ФБР, где они с помощью программы старят изображение ребенка, похищенного десять лет назад, чтобы его могли узнать на улице. Такие же, как у тебя, пушистые шелковистые волосы, заостренный подбородок, искривленные ноги. Я и раньше встречала детей с НО и знала, что у вас схожие черты, но это уже выходило за рамки.
Еще более странным показалось мне то, что женщина держала на руках ребенка и стояла рядом с гигантом. Он обнимал ее одной рукой и улыбался с фотографии, демонстрируя чудовищный прикус.
«Альма Дакинс, – сообщалось в статье, – всего три фута два дюйма ростом, а ее муж Грейди – шесть футов четыре дюйма».
– Что делаешь? – спросила Эмма.
Она была моей лучшей подругой: казалось, мы дружили всегда. После кошмара в «Дисней уорлд», когда одноклассники узнали, что меня на ночь забрали в приют для детей, она а) не относилась ко мне, как к прокаженной, и б) грозилась уложить любого, кто будет так вести себя. Сейчас Эмма подошла ко мне со спины и положила подбородок на мое плечо:
– Эй, эта женщина похожа на твою сестру.
Я кивнула: