Спешите делать добро

Оля молчит.

Мне папа денег дал, я послезавтра ласты куплю…

Оля молчит.

Подожди, я тебе покажу… Аня в туристическую в Африку ездила, одну мне вещь привезла… (Выбегает.)

Оля остается одна. Начинает плакать. Навзрыд. Влетает Сережа в страшной африканской маске, с копьем.

И замирает. А в другую дверь входят Аня и Зоя, затем Борис, с балкона – Горелов, а после всех – Мякишев, веселый, в свежей рубашке. Все стоят и смотрят. Оля плачет.

(Снимает маску.) Пап, это не я. Честное слово!

Все поворачиваются к Мякишеву.

2. Оля

Та же комната в доме Мякишевых, солнце, утро. Вовсю орет проигрыватель. Оля на том же месте, где она плакала, только теперь она покатывается со смеху. На ней другое платье, у нее другая прическа.

Ее потешает, пляшет перед ней Сережа – в подводной маске, с ластами на руках. Входит Мякишев с газетами.

Говорит – его не слышно. Оля быстро выключает музыку, хватает утюг, гладит.

Мякишев. Вы что, с ума съехали? Через пятнадцать минут такси придет!.. «Ну, развинтилися! – как говорил наш сержант Подвалов. – Но мы обратно завинтим!» Мать неделю в командировке – у них тут что хочу! (Сереже.) Ты готов?

Сережа. Всегда готов!

Оля прыскает.

Мякишев. Без шуточек. Я и так из-за вас сегодня опоздаю, в десять пятнадцать совещание. Ох, врежут нам сегодня! (Просматривает газету.)

Оля. Все работаете да работаете, а вам все врезывают да врезывают.

Мякишев. Везде жара, в Испании – сорок два… (Оле.) Угольный комбайн видала?

Оля. Что на стенке-то висит?

Мякишев. Знаешь, что это за машина?

Оля. Страх.

Мякишев. То-то что страх. Это одна из самых капризных машин на свете. А надо, чтобы она была самая некапризная. Поняла? Вот за что и «врезывают»… Завтракать мы будем сегодня?

Оля. Вас жду. Я уж сосиски полужила.

Мякишев. «Полужила»! Как надо сказать, тетя?

Оля. ПоклАла!

Мякишев. Еще не легче.

Оля. ПоклалА.

Мякишев. О великий и могучий русский язык!..

Сережа. Положила.

Оля. Сама знаю. ПоложИла.

Мякишев. Запоминай, запоминай, а то в школу придешь…

Оля. Не в школу. Я к Симе на фабрику пойду.

Мякишев. Что-что? Что-то новенькое… Сидите тут, изобретаете? Без Симы как-нибудь решим. Давайте! Быстро!

Оля было нахмурилась, но Мякишев хватает ее за нос, она ойкает.

Он выходит. Сережа гримасничает ему вслед.

Оля (дает Сереже легкий подзатыльник). Ну-ну! На отца-то родного!

Сережа. А чего он? Я, может, в лагерь вообще не хочу!

Оля. Мужики не поевши, они всегда такие. Щас поест, отдобреет. Ну-ка, стой! (Погладила и повязывает Сереже пионерский галстук.) Да стой, не переминайся!.. У нас, помню, слышь, принимали тоже в пионеры, а я малая еще была да в те поры-то у бабушки-то зазимовала, в Ключареве. В ту зиму мы с Феденькой там укрылися, с братиком. Ну, меня и пропустили они. Так я сама после тряпицу-то кумачовую повесила, вот так уголком, и ношу. А она-то и говорит: «Ты, Соленцова, почему? Какое право? Ты не принятая». И снимать силой хочет. Повязочку-то мою. А я так повязывала: вроде б галстук пионеров, а вроде б просто. И я ее, су… змею, значит, как кусану! За руку, вот тут. И из школы убегла. (Смеется.) Все из-за нее. Во, хорошо теперь! Гля, красавец какой!..

Сережа. А потом?

Оля. Потом сами-то звали: вступай, да я в обиду вошла. Не хочу, мол, не надо мне. А хотела – страсть!.. Чего ты? Опять смешно тебе? А по мне – дак ваш разговор, масковский, самый чудной. Я поперву-то, помнишь, и не понимала, чего вы говорите.