bannerbanner
Витим золотой
Витим золотойполная версия

Витим золотой

Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
9 из 25

Сейчас Кунта своими насмешками окончательно вывел Василису из терпения.

– Да что ты все хохокаешь, чертенок!

– Красивый жана, – не унимался он. – Сколько Петька Лигостаеф тебе калыму дает, а?

– Я тебе, черномазый, покажу такой калым!

– Довольно! – прикрикнула на них Устя. – Опять сцепились? Знаешь, Кунта… Сбегай-ка, друг, к Василию Михайловичу и скажи ему, чтобы он пришел сюда.

– На той позвать, что ли? – спросил Кунта.

– Конечно, – кивнула Устя.

– Ладно, – согласился Кунта. – Сичас побежим и всех зовем. – Кунта нахлобучил свою истрепанную шапчонку и вышел.

Спровадив надоедливого гостя, Устя и Василиса снова принялись хлопотать по хозяйству. Василиса раздобыла у Фарсковых соленых огурцов и капусты, Устя аккуратно нарезала холодного мяса и полную тарелку пшеничного хлеба.

Выйдя из землянки, Кунта столкнулся на улице с Лигостаевым. С мешком на плече, чуть не до половины наполненным покупками, Петр Николаевич возвращался из продовольственной лавки. С неба сыпал мелкий крупитчатый снежок. В белизне приземистых крыш, освещенных фонарями на высоких столбах, поселок казался сонно притихшим. Пахло дымком и мазутом.

– Ты куда бежишь, Кунта? – спросил Петр Николаевич по-казахски.

– Уста сказал, чтобы я Василия Михалыча Кондрашова бегом сюда тащил.

– Это очень хорошо, Кунта, тащи его сюда скорее! – обрадовался Петр.

– Значит, правда, Петька, что той будет? – понизив голос, спросил Кунта.

– Какой той? – насторожился Петр Николаевич.

– Я же видел, как ты ее на Ястребе притащил, потом вон в лавку ходил. Жаны-то у тебя все равно нету, а Васка-то вон какая…

– Погоди, Кунта, что ты! – Петр Николаевич пытался остановить языкастого пастушонка, но куда там!

– Как «что ты»? Правду тебе говорю. Я бы сам на ней жанился, да ругает она меня и за уши таскает маломало…

– Значит, провинился.

– Я Кондрашова притащу и сам на той приду. Можно?

– Ладно, Кунта, приходи. Без Кондрашова не являйся. Понял?

– Сколько раз можно говорить Кунте? Виллаги, биллаги!

…На квартире Кондрашов усадил Кунту за стол и налил чаю. Прасковья Антоновна насыпала перед ним кучу сушек.

– Микешку встретил и ему тоже сказал, – аппетитно похрустывая сушками, говорил Кунта.

– И как ты ему сказал? – спросил Василий.

– Петька, говорю, Лигостаеф приехал на Васке жаниться…

– Ну а он что?

– Ай! Он меня поймал и уши мне снегом натер, насилу убег я…

– Ты, наверно, что-то перепутал, Кунта? – усомнился Василий Михайлович.

– Виллаги, биллаги! Сам Лигостаеф велел тебя тащить и мне самому приходить. Брату своему Мурату тоже сказал. Он уже красную рубаху надел.

– Ну, дружок, ты таким путем весь прииск взбаламутишь! – смеялся Василий.

– Еще только к Фарсковым заходил, денежки за воду получил.

– Сколько денег?

– Два пятака и одну копейку дали.

– Да ты скоро богачом станешь?

– Ишо не скоро… Вот если камень найду золотой, такой, как мой брат выкопал, тогда уж конечно… – вздохнул Кунта.

– И что же ты с ним сделаешь? – Кондрашов знал от Усти о всех мечтаниях Кунты и наблюдал, с каким упорством этот парнишка собирает гроши, развозя воду с утра до ночи.

– Мой брат, конечно, маленько не так сделал…

– Как же сделаешь ты? – допытывался Василий Михайлович.

– Раз я его найду, то, конешно, себе и возьму. Отвезу ночью в город, получу деньги, куплю много товаров, один раз, потом другой раз продам товар на базаре и всю файду[4] в карман себе спрячу…

– Ну хорошо, накопишь ты много денег, и что же ты будешь с ними делать?

– Купсом стану, – не моргнув глазом, ответил Кунта.

– Нет, погоди, дружок. Ты уже купцом стал…

– Да нет еще, дядя Василий! – протестовал Кунта.

– Раз продавал товары с файдой – значит, ты уже настоящий барышник! А как же с муллой? Ты же хотел учиться на муллу?

– Когда я буду настоящий купес, то за деньги сделают меня младшим муллой.

– Э, брат! Ты еще не только барышник, ты еще хитрый политик. Ты сначала научись читать и писать по-русски. Когда станешь грамотным, прочтешь такие книги, где ясно написано, как купцы и муллы деньги наживают…

– А есть такие книжки?

– Даже очень много таких книг.

– Хорошо, Василий-ага, я постараюсь скорее научиться, чтобы прочитать эти хорошие книжки, где написано, как купсы деньги наживают.

– Старайся, дружок!

Поблагодарив приветливых хозяев за чай с вкусными сушками, Кунта отправился к Булановым. Ему хотелось повидать своих новых друзей, сыновей Архипа, и заодно оповестить их родителей о предстоящем событии. Всякие обычаи, которые были установлены в его родных степях, он, как и любой кочевник, усвоил чуть ли не с пеленок. На веселом тое или скорбном обеде, по мнению Кунты, не пьют кумыс и не едят бешбармак только ленивые.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

О семье Лигостаевых Усте подробно рассказал в свое время Василий Михайлович. Между ними давно установились самые тесные, дружеские отношения. Вместе с Кондрашовым она ездила на похороны Анны Степановны, помогла Степаниде собрать поминальный обед, ездили они и на проводы, когда Гаврюшка уходил на службу.

– Очень хорошо, Петр Николаевич, что вы к нам заехали, – беря из его рук новый дубленый полушубок, говорила Устя. – А мы с Василием Михайловичем на масленицу к вам в гости собираемся.

– А я как раз за Василием Михайловичем Кунту послал. Повидать мне его нужно по важному делу.

– Так и я за ним послала!

– Вот и хорошо, – сказал Петр Николаевич.

– Петр Николаевич, да вы совсем красавец, – поглядывая на гостя, лукаво говорила Устя.

– Нет, Устинья Игнатьевна, вы меня смущаете. – Петр стеснительно одернул почти новый казачий мундир из темно-синего касторового сукна, вытащил из кармана гребешок и начал безжалостно расчесывать темный, с малой проседью чуб.

Прижавшись к косяку, Василиса следила за каждым движением Петра.

– Да бог с вами, Петр Николаевич, чего вы конфузитесь? Вы же очень хорошо знаете, как я вас люблю и уважаю, – сердечно и искренне продолжала Устя. – Поверьте, если бы не один человек, вот вам крест господний, сама бы пошла за вас замуж. Не верите? – тормоша его за светлую, с двуглавым орлом пуговицу, спрашивала она.

– Много для меня чести, Устинья Игнатьевна, – неловко вертя в руках гребешок, сказал Петр Николаевич. – С моим почтением, но только мы не пара с вами. Вы образованная, а я простой пахарь.

– Пустяки, Петр Николаевич! Наверно, у вас хватило бы терпения научить жену этому нехитрому делу. А кстати сказать, я еще с детства умею и косить, и серпом жать, и коров доить, и калачи печь!

– Ну раз такое дело, Устинья Игнатьевна, не станем время терять. Заверну вас в тулуп, в кошевку – и марш-марш к отцу Николаю…

– Ничего не выйдет, милый дружочек, опоздали мы… Я ведь намекнула вам, что есть у меня один человечек…

Устя наклонилась к нему и доверчиво взяла его за РУКУ.

– Только ради бога прошу, пока никому ни слова, – прошептала она.

– Об этом, Устинья Игнатьевна, меня не надо просить.

– Говорю вам, как родному брату: я недавно, ну совсем на этих днях, вышла замуж, – призналась она и стыдливо склонила голову.

– За кого же? – тихо спросил Петр.

– Неужели не догадались?

Хмуря широкие, ровные брови, Петр Николаевич, помолчав немного, раздельно проговорил:

– Вашим мужем никто быть не может, окромя Василия Михайловича. Но теперь, Устинья Игнатьевна, я буду на вас в обиде. Как же так без свадьбы? У нас этак не полагается!

– А мы давайте две свадьбы сразу сделаем, нашу и вашу, – счастливо улыбаясь, шептала Устя.

– Вам-то, пожалуй, действительно, поспешить нужно, а у меня трудная песня, Устинья Игнатьевна. Жениться я покамест не собираюсь, да и невесты на примете нет, – всерьез проговорил Лигостаев.

– Есть невеста, миленький Петр Николаевич, да еще какая невеста!

– Не надо шутить, – строго сказал Петр.

– Ни капельки не шучу, дорогой мой! Славная, красивая и давно любит вас. Да знаете вы ее!

– Несуразное что-то вы говорите, Устинья Игнатьевна, никого я не знаю.

– Как это не знаете, когда только что вместе приехали? – Лигостаев хотел было попятиться назад, но Устя удержала его. «Что не сможет свершить сам бог, сделает одна женщина», – подумала она с веселым лукавством, не отпуская его руки.

– Что вы, голубушка, Христос с вами! – растерянно шептал Лигостаев.

– Любит она вас до смерти!

– Господи, у меня сегодня такой день!.. – прошептал Петр Николаевич.

Когда Устя и Петр Николаевич вошли в горенку, Василиса стояла, прижавшись спиной к теплой стенке и затаив дыхание.

– Василиса! Где ты? – ведя упирающегося Петра Николаевича за руку, позвала Устя. Василиса не откликалась. – Выходи, глупенькая. Гляди, кого я тебе привела. Вы поговорите, а я сбегаю за Василием Михайловичем.

– Это правда, Васса? – после долгого молчания наконец спросил Петр Николаевич негромко.

– Да, Петр Николаевич, – смело посмотрев ему в глаза, твердо ответила Василиса.

Ответ застал его врасплох. Отмахнув от себя папиросный дым, снова спросил с нарастающим волнением:

– Чем же я тебе так пришелся?

– Если бы я знала, – склонив голову, ответила она. – Этого никто не может знать. Пришелся по душе – и все тут…

– И все тут… – медленно покачивая головой, повторил Петр Николаевич. – У тебя раньше-то парень какой-нибудь был? – Вопрос как-то сам по себе сорвался с уст Петра Николаевича. Ему даже стало неловко. – Ладно, все это пустяки: был али не был!

– Нет, такое не пустяк. – Ловя ртом воздух, она схватилась за грудь. – Я уж все расскажу, тут нельзя промолчать! – Она говорила протяжно, полушепотом, словно преодолевая боль.

Слушая ее краткую исповедь, Лигостаев чувствовал, как тело его пронизывает горячий озноб.

– А после я удавиться задумала. Осень была, дождик лил. Этап наш в сарае остановился. Я рубашку на ленточки порвала и сплела веревочку. Выбрала местечко в уголышке и решила ночью это сделать. Но Устинья Игнатьевна заметила. Я как помешанная тогда была и все руки ей искусала, а потом вот подружились, и на Тагильский завод нас с ней вместе пригнали, а там уже позже освобождение вышло.

Ее доверчивый, бесхитростный рассказ потряс Петра Николаевича и окончательно сокрушил ту преграду, за которой хоть и слабенько, но еще маячила его казачья спесь.

В горенке слышался скрип ветхого стула, который грузно давила крупная фигура Лигостаева.

– Подойди ко мне, – мягко попросил Петр Николаевич.

Василиса покорно встала и смущенно оправила смявшуюся на юбке оборку.

– А ты поближе, – приветливо кивнул он и поманил ее пальцем.

Она вдруг шагнула вперед, закрыла лицо руками и медленно встала перед ним на колени.

– Что ты, Васса, что ты! – Петр Николаевич вскочил. – Это зачем еще? Ах ты, глупая! – Он подхватил ее на руки и приподнял. – Видно, уж сам бог послал мне тебя. А уж раз так, если ты согласна, будь женой моей перед богом и людьми!

Задрожав, она прижалась к нему и совсем сникла. Он усадил ее на низенький сундучок, накрытый какой-то дерюжкой, ласково гладил упругий жгут шелковистой косы и не смог уже справиться с подступившей к горлу спазмой.

В сенях кто-то сильно хлопнул дверью. Отшвырнув задрожавший полог, в горенку ввалился Микешка, высоко маяча своей нелепо-пестрой папахой. Увидев полуобнявшуюся пару, он ошалело замер меж косяками. При его внезапном появлении они даже не шелохнулись. Микешка понял, что Кунта сказал ему правду. Стащив с головы папаху, покачиваясь на нетвердых ногах, заговорил сбивчиво:

– Извиняйте, дядя Петр, услыхал я и ушам своим не поверил. А теперь вижу, что и на самом деле… – Микешка запнулся, но тут же, качнув нетрезвой головой, спросил: – Поздравить разрешите, дядя Петр?

– Ну что ж, валяй, раз пришел, – глухо проговорил Петр Николаевич.

– Ну, значит, с нареченной, как говорится! Вот ведь какая оказия! – Микешка повернулся к Василисе, низко поклонившись, продолжал: – И тебя, Василиса, от всей души поздравляю, и даже очень рад!

– Спасибо, Микеша, – поднимая на него влажные глаза, ответил Петр Николаевич, удивляясь вольности и чрезмерному многословию гостя.

Он не знал, что у Микешки день сегодня был тоже особенный.

Все последние дни Олимпиада сидела у себя в спальне и никуда не выходила. А сегодня вдруг позвала Микешку и объявила, что Доменов исхлопотал для него отсрочку по семейным обстоятельствам. Выйдя от Олимпиады, Микешка забежал к экономке на кухню и выпил косушку водки. Сейчас стоял перед Петром веселый и излишне разговорчивый.

– Ведь он для меня все равно что отец родной, – говорил он смущенной Василисе. – За ним будешь как за каменной стеной, в обиду ни-ни! Конечно, всякое может быть в семье, там и сноха и прочее…

Под «прочим» Микешка имел в виду, как встретит это сногсшибательное событие находившийся в полку Гаврюшка, как взглянет на Василису закостенелая каста станичников и коварные и острые на язык станичницы.

– А тут на днях о вас, дядя Петр, Лимпиада Захаровна спрашивала, даже повидать вас намеревалась, – оживленно и весело продолжал Микешка.

– Ладно, не распространяйся шибко, а садись, – сухо сказал Петр. Ему не по душе были Микешкины излияния, да и волновали слишком. Сейчас у него не было желания вообще видеть кого-либо, тем более Олимпиаду.

…А гости, к великому удивлению Петра, прибывали один за другим. Василиса с беспокойством поглядывала на бедно заставленный стол, где пока сиротливо прижались друг к дружке три граненых стакана и одна колченогая рюмка.

Принаряженная, располневшая от беременности, пришла Даша и нежно облобызала млеющую от стыда Василису. Явился знаменитый Мурат в своей вишневого цвета рубахе и, щеря белозубый рот, бесцеремонно сел за стол. Почти всей семьей пожаловали Фарсковы, степенно поздоровались и чинно расселись на скамье. Жена старика и сноха держали в руках по свертку, а муж Александры извлек из кармана три бутылки вина.

Петр Николаевич с недоумением поглядывал на Василису. Она растерянно пожимала плечами и ничего ответить не могла. Решено было позвать одного Василия Михайловича, а тут, по виду незваных гостей, затевалась настоящая свадьба…

Наконец показались в дверях счастливые и улыбающиеся Устя и Кондрашов. Увидев его, Петр Николаевич вскочил и быстро пошел к нему навстречу. Поздоровавшись, он сразу же вывел Василия Михайловича на двор.

В темном, безбрежном небе радужно плескались мигающие звезды. За углом землянки похрустывал сеном Ястреб.

– Так, значит, и сказал, что седлать пора? – присаживаясь на край кошевки, спросил Василий.

– Именно, Василий Михайлович. Я так понял, что вам скорее надо покинуть наши края, – ответил Петр. – Если нужна моя помощь, я готов. Вот он, конь-то! Сначала можно в аул к Тулегену, а там хоть на край света. Не догонит ни один стражник. Приказывайте.

– Спасибо, Петр Николаевич. Но, понимаете, ехать мне сейчас нельзя. Чтобы не подвести товарищей, я должен хорошенько спрятать концы, замену подобрать. Сюда прибывает много нового, свежего народа. С ним работать нужно. Спасибо еще раз Захару и передайте, что обо мне беспокоиться не нужно. А вот за вас с радостью сегодня выпью хорошую рюмку водки! За вас и за Василису. А ведь вам повезло, ей-ей, счастливый билетик вытянули!

– Может быть, Василий Михайлович, – сказал Петр. – Только больно уж все на скорую руку…

– А это, брат, хорошо! Когда неожиданно, значит, к большому счастью! – воскликнул Василий Михайлович.

Ястреб обеспокоенно переступил с ноги на ногу и перестал есть. Выбежала Устя, выбранила их и потащила в избу.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

– Это что же, дорогой товарищ станичник, – пожимая через стол руку Петра, гремел бас Архипа Буланова, – такую из нашей артели девку умыкнуть задумал втихомолку… Негоже!

– А я, друг, и сам не знаю, как все завернулось, – глухим, напряженным голосом проговорил Петр Николаевич. Сутуля широкие плечи, он сидел в переднем углу, окончательно подавленный неожиданным количеством гостей, и не знал, куда девать глаза и большие, тяжелые руки. Рядом неумело и робко жалась к нему смущенная и растерянная Василиса.

– Выходит, без меня женили, я на мельнице был? – балагурил Архип.

– Выходит, так, – подмигнул Василий Михайлович, присаживаясь рядом с Петром.

– А ты, Михалыч, за него не отвечай, пусть он сам слово скажет.

– Да уж что тут говорить! – Петр Николаевич покачал головой. Все, что вокруг него сейчас происходило, похоже было на какой-то беспорядочный сон.

– Учти, товарищ Лигостаев, в рабочую семью берем, – не унимался Архип.

– Придется. – Непривычное, малознакомое слово «товарищ» прозвучало для Петра как-то особенно сердечно и доброжелательно. Кинув это слово, Буланов будто мостик перебросил через пропасть.

– А ты, соколица-молодица, тоже себе на уме, – продолжал Архип. – От мужиков нос воротила и вдруг казака отхватила? Подумать только!

– Скажете тоже… – Наклонив голову, Василиса беспокойно и торопливо мяла в пальцах голубенькую ленточку, вплетенную в тяжелую, светящуюся золотом косу.

– Все, что надо, я тебе, Васенка, потом скажу, а сейчас подойду и чмокну в щеку и на жениха твоего не погляжу, – улыбнулся Архип.

– Ты ее, чмокалка, не конфузь, лучше подарочек приготовь, – вмешалась Лукерья и принялась рассаживать в тесной комнате гостей.

Продолжая шутить, Архип щедро сыпал прибаутками. Даже чинные, строгие лица Фарсковых от шуток Архипа отмякли и потеплели. В свое время у старика была думка женить непутевого Лариошку на Василисе, но жена, присматриваясь к красивой каторжанке, колебалась долго и побаивалась ее острого языка. Шутка сказать, барина кипятком ошпарила! А теперь, глядя на счастливую Василису, Фарскова раскаивалась и жалела, что упустила работящую сноху.

Кондрашов сидел рядом с Петром и говорил ему:

– Вы благодарите судьбу, что так хорошо получается! Вы еще молоды, и у вас впереди большая жизнь, а в жизни, кроме всяких прочих человеческих потребностей, нужен еще хороший друг и товарищ!

– Само собой, Василий Михайлович, – кивал Петр. – Только больно уж все неожиданно, скоропалительно…

– Э-э, голубчик мой! Вся жизнь скоропалительная, как счастливый сон. Иногда хочется, чтобы сон не кончался, а глядишь, и проснулся… А Василиса Сергеевна золотой человек!

– За хорошие слова, Василий Михайлович, сердечное тебе спасибо. Верю, да и сам не дите, вижу и чую, какой она человек. Не в этом суть!

– А в чем? – спросил Кондрашов.

– Ты знаешь, Василий Михайлович, всего два месяца назад я похоронил жену. Как говорится, в избе еще ладан не выветрился, а в доме уже другая. Неловко как-то.

– Знаешь что, батенька мои, думаю, что со стороны неба протеста не поступит, а на грешной земле мы уж как-нибудь сами разберемся, – убежденно и веско проговорил Кондрашов.

– Мы-то, конечно, разберемся, а вот ей, полагаю, трудновато придется.

– Знай, Петр Николаевич, что счастье тебе не поднесут на серебряном блюде. За него воевать придется.

– Понимаю и это. Думаю, что в обиду ее не дам. – Петр повернул голову к Василисе и, сжав ей руку, почувствовал, как в ответ задрожали ее пальцы.

Архип Буланов встал и поднял наполненную рюмку. Все торжественно притихли.

В настольных лампах тихо дрожали огоньки, мягко освещая раскрасневшееся лицо Василисы и блестящие пуговицы на мундире Петра. Напряженно думая о чем-то своем, он смутно, как в тумане, воспринимал слова Архипа, уловив лишь последнюю фразу.

– За счастье ваше поднимаю сию радостную чашу, – торжественно говорил Буланов и, дождавшись, когда Василиса и Петр поцеловались, опрокинул рюмку в рот.

Так началась эта неожиданная свадьба. Перед каждой рюмкой гости кричали «горько», и Петр, заметно хмелея, улыбаясь, все охотнее целовал мягкие, теплые губы Василисы.

Когда началась пляска, Петр Николаевич, вспомнив о коне, незаметно вылез из-за стола и вышел на улицу. Приисковый поселок давила тихая морозная ночь. Где-то совсем близко за землянкой звонко скрипнул снег, пискливо вздохнул хриплый бас гармошки и тут же испуганно замер. Петр Николаевич подошел к заиндевевшему коню и вдруг как-то сразу отрезвел. Взял из кошевы холодную кошму, накрыл ею зябко дрожавшего Ястреба.

«Это надо было давно сделать, дурак пьяный!» – выругал он себя и, прочистив заледеневшие ноздри коня, вернулся обратно.

Василиса встретила его в темных сенцах.

– Зачем раздетый ходишь? – прошептала она. – Простудишься же!

– Ничего. Около тебя согреюсь! – засмеялся он и обнял за плечи.

– Ну не надо, дорогой. Мне сейчас так хорошо, что и не знаю, что теперь будет со мной.

– Что будет? – Петр судорожно вздохнул. В сознании всплыли разъяренные глаза Стешки, Агафьи Япишкиной и других станичных языкастых бабенок.

– Сейчас, Васса, уже поздно думать об этом, – проговорил он тихо.

– Нет, милый, я-то еще долго буду думать.

– До каких же пор? Покамест к попу не сходим, что ли? – Петр Николаевич умолк. Оставлять здесь Василису ему не хотелось.

– Нет! Такого у меня даже и на уме нет. Как ты порешишь, так и ладно! – ответила она и покорно прижалась к его плечу.

– Спасибо, Васса. А я подумал, что ты каешься…

– Ну что ты!

– Тогда, Васса, нам пора ехать. А то уже поздно, да и конь совсем застыл, дрожит.

– Конечно, уже пора. Нельзя такого коня на морозе томить, – торопливо шептала она. – Тебе, наверное, тоже холодно. Пойдем, ты потихоньку одевайся…

– А ты? Ты разве не собираешься? – глухо спросил он и легонько отстранил ее от себя.

– Значит, и мне? – все еще не веря всему случившемуся, спрашивала она. – Прямо сейчас же?

– Ну а как же? – Петр Николаевич взял в ладони горячие щеки и тут же отпустил, добавил кратко: – Скорее собирайся, Васенка, а то еще не сразу выпустят.

– И то правда, – пробормотала она и неловко прижалась губами к его усам.

За дверью снова кто-то скрипнул валенками по снегу. Василиса насторожилась.

– Ты чего? – спросил Петр Николаевич.

– Весь вечер в окна заглядывают… И чего только им надо? Пойдем. – Она решительно потянула Петра в избу. – Мы скоренько, – шепнула она ему на ходу и открыла дверь.

Однако уехать от подгулявших гостей было не так-то просто. Петр Николаевич пытался объяснить, что застоялся и зябнет конь, что уже поздно, но его даже и слушать не захотели. Вступился было за молодых Кондрашов, но к нему подошел Микешка, взяв за локоть, сказал:

– Не мешайте, Василий Михалыч, так полагается.

Сыновья Фарсковы схватили скамью, поставили ее поперек двери и загородили проход. Рядом с Фарсковым на скамейку сели Архип, Микешка и Мурат. Это означало, что нужно платить за невесту выкуп. Зная порядки, Петр Николаевич подал на подносе наполненные водкой рюмки и положил на уголок бумажный рубль.

Поезжане, как их называют на Урале, вино выпили, а проход освобождать и не думали. Порывшись в кармане, Петр бросил на поднос еще два рубля. Опять никто не сдвинулся с места.

– Звонкими надо платить, – подсказал кто-то сбоку.

Но у Петра «звонких» не было. Он неловко топтался посреди избы и не знал, что делать. Выручила Василиса. Она быстро куда-то сбегала и незаметно сунула ему в руку какую-то монету. Даже не посмотрев, что это за деньги, Петр кинул на поднос. Зазвеневшая монета прокатилась по цветному полю залитого водкой подноса и свалилась на бочок. Это был золотой полуимпериал.

Гости ахнули и загалдели разом:

– Орел! Орел! К счастью!

– Решка! – вдруг хрипловато прозвучал одинокий голос старухи Фарсковой.

Василиса вздрогнула и приникла к Петру. «И зачем я его принесла? – подумала она. – Ведь последний был, разъединстаенный, и тот решкой упал. Неужели не будет мне счастья?»

Архип подбросил на ладони золотой, заговорил как-то необычно сурово и трезво:

– Щедро торгуешь, жених! Пусть и счастье вам будет богатое, чтобы детей полна горенка и коней целый двор. А теперь, гости расхорошие, кончай базар и айда на покой. А им еще ехать да ехать!

– Самое верное дело, – подтвердил Василий Михайлович и пошел искать свою шубу.

– Вот именно! – подхватил Архип. – Давай, жених, налаживай рысака, проводим тебя до околицы. Ведь как-никак, а мы с Василием Михайлычем все-таки посаженые…

Устя и Даша помогли Василисе собрать в узел не ахти какое приданое. Петр унес сверток и положил в кошевку под переднее сиденье. Лукерья отвела уже одетую невесту в угол и что-то начала шептать ей на ухо. Василиса, покачивая головой, пыталась отмахнуться от подвыпившей бабы.

Устя взяла Василия под руку, и они тихонько вышли. Микешка держал подведенного к сеням Ястреба. Он пофыркивал и сердито жевал трензеля. Петр Николаевич растряс в кошевке сено и накрыл его кошмой. Морозное небо ярко отсвечивало далекими звездами. За углом снова прохрипела гармошка и резко замерла на густой низкой ноте. Двое высоких парней и толстоногая, закутанная в шаль девка вывернулись из-за стены и встали посреди улицы. Мимо них в полушубке пробежал в своей куцей, облезлой шапке Архип. Пока обряжали невесту в дорогу, он успел сбегать домой. Он подошел к Василию Михайловичу и, незаметно кивнув на парней, прошептал:

На страницу:
9 из 25