Волшебник Хуливуда

Она поднесла палец к губам, призывая его минуточку подождать, и прошла по залу как лихая барабанщица школьного оркестра.

Разумеется, ждать пришлось куда больше минуточки.

Она вышла к нему в хлопчатобумажной куртке персикового цвета и в белых слаксах. Однако галстук с эмблемой хосписа не сняла. Переобулась в персиковые босоножки на невысоком каблуке.

– Если уж вы решили угостить меня ланчем, то мне следует знать, как вас зовут.

– Все называют меня Свистуном.

– Это же не настоящее имя?

– Но я на него откликаюсь.

– Как рок-звезда, верно? Принс? Мадонна? Ладно, как хотите. Чем зарабатываете на хлеб насущный?

– Таких, как я, называют частными ищейками.

– Ну, я уж не буду вас так называть. Она игриво улыбнулась.

– А будете меня звать?

– Сама не знаю, но только не ищейкой. Это не столько грубо, сколько старомодно.

– Вот и я таков. Старомоден, и точка.

Они вышли из здания. Она взяла Свистуна под руку и попыталась приноровиться к его шагу.

– Можно пешком, – сказала она. – Тут рядом. Эй, смотрите, помедленнее. Ноги у вас как ходули.

– А как вас зовут?

– Мэри. Мэри Бакет. Поганое имечко. Рифмуется с "фак ит", сами понимаете. Представляете, как меня дразнили в младших классах?

– А в старших?

– Ну, в старших я уже умела за себя постоять. Мал золотник, да дорог.

– Только что хотел сказать то же самое, – заметил Свистун.

– Вы ведь меня не боитесь? – неожиданно спросила она.

– Не слишком.

Свистун не мог понять, на что конкретно она намекает.

– Вот и хорошо. А то мне не хотелось бы нагнать на вас страху.

Глава седьмая

Килрой мчался на запад по петляющему бульвару Сансет в маленькой красной двухместной «маз-де» – а в какой еще машине прикажете разъезжать непервому профессору, которому постоянно недоплачивают? Рыжеволосому мужчине, способному подставить голову ветру и превратить собственное лицо в маску – в одну из множества масок, которые ему приходится надевать? А в какой еще машине колесить по Вествудскому бульвару, наперегонки и наравне со студентами, прикидываясь одним из них, прикидываясь юношей, у которого нет других забот, кроме как что-нибудь выпить и кого-нибудь трахнуть? Разве что в черном «шевроле» 1965 года с откидным верхом и красными кожаными сиденьями, нахлобучив на голову белокурый парик весь в кудряшках.

Или в потрепанном «бентли», в классическом «сан-дерберде», в «корветте» или в точной копии знаменитого «корда» в три четверти натуральной величины. Всеми этими машинами он владел тоже. Они стояли в сарае на склоне холма на тех десяти акрах земли, которые передал ему патрон. Десять акров и дом с пристройками – запоздалое воздаяние за долгую службу, выколоченное из патрона, когда он оказался достаточно опытен и силен, чтобы навязать свою волю дряхлому, предельно дряхлому старику.

Он коллекционировал автомобили. Он коллекционировал также редкие книги по древним религиям и гравюры с изображением пыток. Все это было надежно заперто в доме, в котором он проводил уик-энды, праздники и каникулы.

Хозяйство вел живущий в доме работник по кличке Султан. На вид ему было лет двадцать, хотя на самом деле он мог оказаться гораздо моложе. У него было смуглое тело и выцветшие добела волосы заядлого пляжника или трудолюбивого ковбоя, разгуливающего по лугам без шляпы, – глаза же – как у городского наркомана под дозой. Но он никогда не ходил на море и никогда не ездил верхом, да и в городе-то бывал не чаще раза в год. Он жил на десяти акрах, стараясь не ступать оттуда и шагу.

Немногие соседи – потому что места здесь были безлюдные – и деревенские торговцы полагали, что у Султана не все дома. Держался он, правда, приветливо, но практически никогда не разговаривал, да и вид у него постоянно был такой, словно он грезит наяву.

Конечно же, он был простаком – то ли от рождения, то ли в результате злоупотребления наркотиками, вирусного заболевания или еще какой-нибудь напасти. Не зря же человек расплачивается за все, что ему даровано, – тем или иным образом, °Днако расплачивается непременно.

На протяжении недели Килрой жил в Вествуде самым скромным (и в режиме строжайшей экономии) образом, а на уик-энд удалялся в Агуру, причем часто не в одиночестве.

Утро прошло скверно, раздражающе скверно, – его еженедельный семинар по ранним религиям с главным упором на так называемую ла веччиа – древнюю веру, из которой лишь через несколько тысячелетий развилась друидическая, – собрал еще меньше участников, чем обычно, да и немногие присутствующие слушали профессора столь невнимательно, что могли бы с таким же успехом выскочить из окон, куда без конца глазели, и отправиться на поиски приключений, которых жаждала молодая горячая кровь.

Подъехав к фривею на Сан-Диего, Килрой подумал о том, в какие пробки непременно попадет дальше, за Государственным парком Уилла Роджерса, и свернул поэтому на Тихоокеанский хайвей над публичным пляжем в Санта-Монике. Хотя эта дорога – через колонию Малибу и дальше – была невероятно длинной.

Он вернулся на фривей, тянущийся на север, переехал с него на фривей Вентура и вновь помчался на запад, решив проехать через Агуру, заскочить в свой загородный дом, а затем поехать по Двадцать третьей дороге на юго-запад, мимо озера Шервуд, преодолеть две-три мили до Тихоокеанского хайвея, а там уж без труда вписаться в потоки машин на Транкас и на южные пляжи.

В час пополудни он подъехал по гравию к своему загородному дому.

Султан, выйдя из тенечка, полюбопытствовал, кто это приехал. Увидев Килроя, вяло помахал ему и вернулся к своим делам.

Килрой проводил его взглядом, а затем прошел в дом, чтобы переодеться.

Глава восьмая

Закусочная, в которую Мэри Бакет привела Свистуна, немного походила на нее самое: бесхитростная, но премиленькая, недорогая, но и недешевая, опрятная и открытая, никаких недомолвок и тайн, лишенная как лени, так и суетливости, – одним словом, все здесь стоило своих денег.

– Салат с цыпленком на ржаном хлебе. Это кушанье вы не скоро забудете, – предложила она.

Он предоставил ей выбрать за них обоих. Официантка удалилась за заказанным – за двумя порциями салата с цыпленком и двумя стаканами чая с мятой.

– Такой здоровой пищи вы наверняка уже целый месяц не ели, – сказала она.

Его это позабавило.

– С чего вы взяли?

– Ваш внешний вид. У вас мешки под глазами. А это свидетельствует о плохом питании. И об отсутствии физических упражнений. И об отсутствии женщины. Представляю себе, какой бардак у вас дома.

Белье, должно быть, не сдаете в стирку, пока от него не завоняет.

– Вам кажется, мне стоило бы жениться?

– Питались бы вы, во всяком случае, лучше.

– А в этих словах нет женского сексизма?

– А в сексизме нет ничего дурного, пока он не начинает совать нос, куда ему не следует. Не хочу вдаваться в детали, но, с учетом разницы в весе, вы физически, конечно, сильнее меня, однако я, скорее всего, куда более стойка и вынослива. Не говоря уж о том, что куда чище и опрятней.

– Но послушайте!

– Упорядоченность. Вот что я имею в виду: упорядоченность.

Прибыли сандвичи и мятный чай со льдом.

– Пока мы поглощаем эту здоровую пищу, – заметил Свистун, – по-моему, лучше не касаться темы, которую нам предстоит обсудить.

– Если вам это не будет противно, то мне и подавно, – возразила Мэри, надкусив сандвич.

– Ну, и как это у вас получается изо дня в день? – спросил Свистун.

– Как у меня получается что?

– Я сталкиваюсь с мрачными сторонами жизни, но все же не ежедневно.

– Вы хотите сказать, все эти смерти? Это, знаете ли, далеко не самое мрачное, с чем мне приходится сталкиваться.

– А что же тогда самое мрачное?

– Видеть, как угасает надежда. Или вам кажется, будто в человека нас превращает устройство кисти руки? Или способность смеяться и краснеть? Нет, человеком нас делает надежда. А когда она исчезает, хочется улечься в выкопанную могилу и рас-порядиться, чтобы тебя побыстрее засыпали.

Свистун подумал об Айзеке Канаане и о том, как медленно, но неотвратимо умирает душа, а следовательно, и надежда в этом человеке (а она ведь толкует как раз об этом) с тех пор, как убили его маленькую племянницу.

За годы, проведенные на грани или даже за гранью закона, Рааб освоил несколько способов зарабатывать себе на жизнь темными и злокозненными делами.

Бывают случаи, когда лучше всего убить и затаиться где-нибудь возле жертвы. Но гораздо чаще не стоит задерживаться на месте преступления, не позволять себе минуточку расслабления, а то и целых пять, в результате чего тебя может настигнуть само время – причем настигнуть с обагренными кровью руками.

Лучше бывает сразу же исчезнуть, а затем вернуться, прикинувшись безобидным зевакой, одним из многих в уже набежавшей толпе, прикинуться человеком, случайно очутившимся на месте преступления, а уж тогда, осмотревшись, управиться с мелкими недоделками, произвести "зачистку".

Он прекрасно понимал, чего именно не замечает мир, а если и замечает, то никак не реагирует на замеченное.

Каждый из нас является не одной личностью, но целым набором таковых. Это он осознал во Вьетнаме – изучив множество собственных лиц, собственных сердец, собственных разумов. А изучив, пришел к выводу, что святой и грешник, Бог и Дьявол прекрасно уживаются в одном и том же теле, причем уживаются одновременно.

Дженни Миллхолм совершенно очевидным образом спятила, ее различные «я» вступили в войну друг с дружкой, сфокусировавшись на гибели сына в Мексике. Сколько, она говорит, с тех пор прошло? Десять лет?

Он вспомнил эту грязную, мерзкую, но по-своему захватывающую авантюру: он скупал украденных детей у похитителей и переправлял их через северную границу на продажу. Ребенок, мальчик или девочка от шести до двенадцати лет, доставленный прямо на дом к какому-нибудь извращенцу, стоил две тысячи пятьсот тогдашних долларов, без налогов и без вопросов.

Он вспомнил Гарри Атланту, которого порубили в кровавый фарш своими мачете индейцы из какого-то вшивого племени, пустившиеся в погоню за похитителями по джунглям. Гарри им удалось поймать, а вот Джека Гаггля и Реда Монти они не настигли – те догадались оставить на дороге детские трупы – и этим задержали преследователей.

Он вспомнил, как они прибыли туда, где он дожидался их, – всего полдюжины живых трофеев, связанные за шею одной веревкой, – испуганные дети, которые уже перестали плакать и только смотрели на него во все глаза, рассчитывая обрести в нем спасителя и поэтому выполняя все его приказания, когда он переправлял их через границу в кузове грузовика с двойным дном, который миновал пограничную заставу, потому что таможенникам хорошо заплатили за то, чтобы они закрыли глаза на происходящее.

Даже если ее косые взгляды и намеки означают, что она заподозрила его в том, что он является заказчиком и организатором похищения, даже если она шла по его следу и наконец, через десять лет, выследила-таки его, она все равно была обречена на безумие противоречиями, раздирающими ее душу, она все равно оставалась достаточно заурядной, уязвимой, любопытной и подверженной манипулированию собой персоной.

Возможно, она разыскала его, чтобы отомстить, но в конце концов он все равно возьмет верх над ней, потому что он способен сознательно вызвать на поверхность из глубин собственной души любую из ее ипостасей, – вызвать убийцу, шута, преступника или любовника, – и дать ей именно то, чего ей хочется, – самца, о котором она мечтала всю жизнь, даже не подозревая, что мечтает именно о нем.

Надо было выпить кофе и хотя бы самую малость отдохнуть, а затем вернуться в хоспис и завершить то, что он начал нынешним утром. Неподалеку имелась закусочная, славящаяся опрятностью и здоровой пищей.

– Если у вашего друга нет порезов и ссадин на тех участках кожи, на которые попала кровь мистера Гоча, то вероятность его заражения составляет меньше одного шанса на миллион, – сказала Мэри Бакет, не дожидаясь, пока у нее об этом спросят.

– Значит, один шанс на миллион?

– Один шанс на миллион имеется в любом деле. Если кому-то одному суждено выиграть сорокамил-лионнодолларовый приз в лотерею, то почему этим счастливчиком не можете оказаться вы? Или я? Шанс есть у каждого – но один на миллион. Или даже один на десять миллионов.

– Вы хотите сказать, что моему другу не о чем беспокоиться? Что главный приз в этой лотерее ему не светит?

– Расстраиваться у него причин нет. Просто надо будет заглянуть к нам через полгода и пройти проверку.

– А мне казалось, что СПИД может дремать в теле уже заразившегося человека лет восемь, а то и все десять, прежде чем проявятся характерные признаки.

– Это верно. Хотя они могут проявиться и через два месяца. Послушайте, то, о чем мы с вами сейчас толкуем, представляет собой очень сложную серию событий. Вы можете оказаться вич-инфици-рованным, но СПИД или АРК проявятся только через несколько лет.

– Я не знаю, что такое АРК.

– Комплекс, напрямую связанный со СПИДом. Первый признак опасности. Низкий энергетический уровень на протяжении нескольких месяцев без какой бы то ни было конкретной причины. Потеря веса – десяти процентов общего веса тела – на протяжении трех месяцев. Разбухшие лимфатические узлы на шее, под мышками или в паху. И это сохраняется на несколько месяцев. Постоянная лихорадка, хронический понос, ночное потовыделение, так называемые "приливы".

– Ради всего святого!

– Прогрессируя, АРК переходит в СПИД. Иногда стремительно, иногда не слишком.

– Я совсем запутался, – признался Свистун.

– А вы не все сразу, вы постепенно. Человек заражается вирусом, как правило, в результате сексуального контакта или же внутривенного вливания. Грязные шприцы наркоманов – вы об этом наверняка слышали. Страдающие гемофилией нуждаются в частом переливании крови, а это тоже фактор риска. Когда возникает необходимость переливания крови младенцу, бывает, что заражается и он. Хотя, конечно, донорскую кровь мы теперь строжайшим образом контролируем. – На мгновение она отвела от него взгляд и посмотрела куда-то в сторону. – Но и при таких обстоятельствах вероятность один шанс на миллион остается в силе. Если вы заразились вирусом, ваше тело начинает вырабатывать антитела. Именно это и проявляется в результате тестирования на СПИД, но это вовсе не означает, что вы им уже заболели. АРК представляет собой следующий шаг по направлению к СПИДу.

Свистун услышал, как к закусочной подъехала какая-то машина.

– А когда все-таки заболеешь? – спросил он.

– Тогда тебя ждет смерть. Есть множество болезней, от которых может умереть больной СПИДом, но как правило речь идет о саркоме или о двустороннем воспалении легких.

Дверь у них за спиной открылась. Мэри стрельнула глазами в ту сторону. Она слегка нахмурилась, словно увиденное у входа в закусочную несколько озадачило ее, словно у нее промелькнула какая-то мысль, ухватить которую она не успела.

Свистун оглянулся и посмотрел в ту же сторону. Мужчина в черном, длинные черные волосы которого были заплетены в косичку, уселся за стол. Официантка поспешила к нему принять заказ.

Свистун уже отвернулся и поэтому не заметил, как вновь прибывший, увидев в закусочной Мэри Бакет, раздумал есть и, поднявшись из-за столика, покинул помещение.

Рааб вернулся в машину. Он узнал маленькую сиделку, с которой столкнулся в больничном коридоре, придя в хоспис и отправившись на поиски палаты, в которой лежал Гоч. Встреча была недолгой, оба спешили по своим делам в разные стороны, но сейчас, в закусочной, он заметил по тому, как вспыхнули ее глаза, что она его вспомнила. Искорка узнавания вспыхнула в глазах и тут же исчезла, как задутая ветром спичка, но Рааб был достаточно искушенным человеком, чтобы сообразить: если он останется здесь, выпьет кофе и перекусит, она, вновь посмотрев в его сторону, наверняка вспомнит, при каких обстоятельствах видела это лицо. Так что перестраховка не помешает.

Он отправился в хоспис, оставил машину за углом, неподалеку от служебного входа. «Дипломат» оставил в машине, однако фотокамеру взял с собой. Дорогой «Никон», обмотанный черной изолентой не только, чтобы предохранить от возможной поломки (как поступают фотокорреспонденты на войне), но и чтобы не искушать уличных грабителей. Фотоаппарат служил пропуском во множество мест, куда не пускали посторонних: фотоаппарат в сочетании с его властной манерой держаться обеспечивали ему доступ куда угодно.

Он знал, что в большинстве зданий принято похваляться собственной системой мер безопасности, однако, за исключением тех домов, в которых могут находиться потенциальные жертвы террористов или носители государственной тайны, практически в каждое здание с ограниченным доступом можно проникнуть без малейшего труда. Главное в таких случаях не растеряться самому.

Рааб уверенно пошел по дорожке, ведущей к служебному входу в хоспис. Прошел через воротца, сквозь которые раз в неделю загружали в кузовы автофургонов запечатанные ящики и коробки с отходами медицинского учреждения. Молча прошел по коридору за канцелярией к палате Кении Гоча. Прибыл сюда быстро и безошибочно, потому что делать это ему пришлось не впервые.

А теперь он вернулся сюда за жалкими пожитками Кении Гоча.

В палате было пусто, тело уже увезли, постельное белье сняли. Разве что на голом матрасе оставались засохшие пятна крови.

Полицейских не было. Палата не находилась под охраной и не была опечатана, а значит, ее не рассматривали в качестве места преступления. Бритвенное лезвие размером с мизинец выскользнуло у него из двух пальцев в перчатке и застряло в горле у Гоча, но, судя по всему, этого до сих пор не обнаружили. Полотенце, наброшенное на грудь умирающему, оказалось как нельзя кстати.

Дверца стенного шкафа оказалась открытой. Он порылся в карманах Кении Гоча со сноровкой матерого «щипача», но обнаружил, что их уже опустошили. Увидел на полу, у стены, продуктовую сумку, наклонился, пошарил в ней пальцами и, ничуть не растерявшись, выбросил ее в раскрытое окно.

– Понравилось? – спросила Мэри Бакет.

– Понравилось, – ответил Свистун.

– Вы не обидитесь, если я пойду? У меня куча канцелярской работы. А расплатиться можете там, у кассы.

Пока он расплачивался, Мэри, как девица, воспитанная в строгих правилах, дожидалась, когда он, освободившись, подойдет и откроет перед ней дверь. Тут Свистун заметил, что эффектно выглядящий брюнет в черном уже исчез.

Когда они уже шли к хоспису (причем Мэри вновь взяла его под руку и старательно приноравливалась к его шагу), она сказала:

– Иногда мне кажется, будто я просто утопаю во всей этой писанине. А вы?

– А я работаю на свой страх и риск, причем ни то, ни другое не предполагает никакой писанины.

– Кстати, на ту же тему. Не могли бы вы сообщить мне адрес и телефон вашего друга?

– Вы собираетесь упомянуть в отчете о том, что он находился в палате? А какое отношение к смерти пациента имеет посетитель, находящийся на момент смерти в палате, и как это надо отразить в отчете?

– Никакого отношения. Просто хочу подстраховаться на всякий случай.

– На какой такой случай?

– На случай, вероятность которого составляет один на миллион.

– Конечно, это не мое дело, но мне кажется, что Кении Гоч умер от кровоизлияния. И если вы укажете, что в палату вне вашего ведома и вами не замеченный проник посетитель, вы можете навлечь на себя неприятности именно этим.

– Я над этим подумаю, – сказала она. – Но на всякий случай мне эта информация все равно нужна.

– Ну, я не помню ни адреса, ни телефона. Я попрошу его позвонить вам, а там уж разбирайтесь сами.

Она с ухмылкой посмотрела на него.

– В чем дело?

– Господи, какой вы осторожный!

Они уже сбились с шага и шли вразнобой, задевая друг дружку бедрами и локтями. Она по-прежнему ухмылялась, стараясь, пусть и не в шаг, не отставать от него.

Глава девятая

Эб Форстмен в свитере и в куртке, оправляя скудные пряди волос на практически облысевшей голове, стоял у столика дежурной медсестры как раз, когда Свистун вернулся, в хоспис, провожая Мэри Бакет. Добровольная помощница, седовласая женщина с приятным лицом, увидев их, сказала что-то Форстмену, и тот, обернувшись, напряженно улыбнулся, словно не понимая, как вести себя в сложившихся обстоятельствах.

Седовласая женщина теперь, когда Форстмен отвернулся от нее, нахмурилась и жестом подозвала к себе Мэри.

Несколько мгновений женщины посовещались, а потом Мэри устремилась к посетителю, выбросив вперед руку для рукопожатия.

– Значит, вы и есть мистер Форстмен?

– Да. А вы та дама, с которой я разговаривал по телефону?

– Да. Сиделка Мэри Бакет.

– Вы просили меня подписать кое-какие бумаги и забрать личные вещи Кении.

– С вещами мистера Гоча возникла какая-то путаница. К сожалению, они вроде бы попали не куда надо. Но это, конечно, временно.

Форстмен косо усмехнулся, как будто в наши дни иного поворота событий ждать и не следовало.

– Временно?

– Кто-то положил их туда, куда мы вещи пациентов, как правило, не кладем. У нас множество неопытных добровольных помощников. Поступают, поработают самую малость и уйдут.

– Но не думаете же вы, что кто-то посторонний мог украсть его вещи?

– Не думаю, чтобы у мистера Гоча имелось что-нибудь, что кому бы то ни было вздумалось бы украсть, – ответила Мэри на вопрос Свистуна.

Подойдя к столу, она вновь пошепталась с добровольной помощницей, после чего та отправилась к картотечному ящику. Все простояли молча, дожидаясь ее возвращения. Вернувшись же, она передала Мэри какой-то лист.

– Это копия инвентарной описи, – сказала Мэри, в свою очередь передав листок Форстмену.

Он посмотрел список, затем пожал плечами.

– А можно мне взглянуть? – спросил Свистун.

На мгновение ему показалось, будто Мэри собирается запротестовать, по всей справедливости вступившись за право на невмешательство в личную жизнь, сохраняющееся за покойным мистером Го-чем, но Форстмен, не дав ей сказать ни слова, передал листок Свистуну.

Здесь был описан каждый предмет, независимо от того, сколь ничтожным он был. Наряду с одеждой, бывшей на Кении Гоче, когда его доставили в хоспис, здесь были перечислены три носовых платка и полуиспользованный коробок спичек. Брелок с тремя ключами, тридцать два доллара наличными в серебряной монетнице и восемнадцать центов мелочью, чековая книжка, записная книжка, маленький, за двадцать пять центов, блокнот с отрывными листками, шариковая ручка и бумажник.

– А вам не известно, не было ли в бумажнике кредитных карточек? – спросил Свистун у Мэри.

– Кредитные карточки? А вы когда-нибудь слышали, чтобы у мертвецов крали кредитные карточки? – удивился Форстмен.

– А вы когда-нибудь слышали о том, что крадут даже медяки, которые кладут умершим на глаза?

– Слышал, но никогда не мог этого понять.

– Что ж, это значит именно то, что значит. Есть люди, которые тащат все, что плохо лежит.

Мэри посмотрела на Свистуна. Выражение ее лица оставалось непроницаемым.

– Если кредитные карточки не упомянуты, значит, их, скорее всего, и не было. Я тренирую персонал так, чтобы они записывали все подряд.