Ночью почты нет

Василий Завадский

Ночью почты нет

Когда последние пожухлые листья, так упрямо цепляющиеся за промёрзшие ветви заиндевевших тополей, опадают – старый сквер погружается в очередную летаргию. И угрюмый четырёхквартирный домишко на его окраине становится ещё более сонным и неприветливым. Щербатый фасад, выложенный из красного кирпича, наливается багрянцем в лучах ноябрьского закатного солнца. Водостоки забиваются палой листвой, а видавшая виды глиняная черепица на остроконечной крыше мансарды промокает от бесконечных дождей – буреет. В круглом, с разбитым стеклом, оконце мансарды часто можно заметить одного из многочисленных бездомных котов, ютящихся на чердаке. Такого же, как и этот дом: угрюмого, неприветливого, старого, мирно дремлющего под убаюкивающий скрип ржавого флюгера на остроконечной крыше.

На смену ливням приходят первые колючие заморозки. Неделя-другая, и с тяжёлого неба рухнут затяжные снегопады, заботливо укутают старый дом в стылый плед. Зима вступает в свои права, а это значит, что Костю Лазарева – недавнего примерного семьянина, а нынче – понурого холостяка, переводят на ночные смены на местной деревообрабатывающей фабрике. Нельзя сказать, что это расстраивает Костю, правда радоваться он тоже не спешит. Оставшись после развода со скромным скарбом и стареньким, на ладан дышащим автомобилем, Костя вынужден ютиться в одной из затхлых квартир того самого неприветливого дома на окраине сквера.

Когда-то в однокомнатной квартирке на втором этаже жила, ныне покойная, мама Кости. Несчастная нашла покой на кафельном полу кухни и была частично сожрана своей собакой. Тело одинокой пенсионерки обнаружили спустя несколько недель после её кончины. Во многом благодаря «лисьему» обонянию бдительной соседки с первого этажа. Та позвонила «куда нужно», когда сладковато-гнилостный смрад заполнил собой все щели, ниши и пазухи старого дома, а собачий лай за запертой дверью квартиры номер три не стихал даже по ночам.

Наступила зима, и Косте предстояло пережить, как работники фабрики называли между собой этот период, «Месяц ночи» – четыре недели работы с восьми вечера до восьми утра. Четыре недели покидать дом после заката, возвращаясь с восходом солнца, теряя счёт времени в бесконечности серых зимних дней.

В такое время года «четырёхквартирный гроб», как его называли дворники, ухаживающие за сквером, выглядел таким одиноким и безжизненным, что, казалось, в скрипе флюгера на крыше можно было услышать еле различимый детский плач.

Днём Костя отсыпался в родительской квартирке, ночью – вкалывал на фабрике. Соседка снизу – пожилая и, как думалось Косте, сдвинутая на всю голову тётя Маша, – без устали несла вахту у входной двери в свою квартиру. Побитый катарактой глаз старухи вглядывался в дверной глазок при первом же скрипе двери в парадный, которую декабрьский ветер тщетно пытался сорвать с петель.

Две другие квартиры пустовали. Однушка напротив квартиры тёти Маши безуспешно сдавалась вот уже несколько лет. Правда, желающих проживать в подобном памятнике архитектуры было не много. Дверь в квартиру, что слева на втором этаже, и вовсе была заколочена и никто, включая полоумную тётю Машу, уже не помнил имён её прежних владельцев.

И вот, скованный декабрьскими морозами, в одиночестве и безмолвии, неприветливый дом на окраине сквера переваривал в своём чреве немногочисленных жильцов и коротал короткие зимние дни. Это было безрадостное место. Казалось, сюда приходили умирать. Когда Костя отправлялся на очередную ночную смену, дом почти сиротел: оставался наедине с тётей Машей, почему-то не гасящей свет до самого рассвета.

***

Ночь выдалась по-декабрьски вьюжной. Костя, щурясь от снегопада и пряча шею за воротником драпового пальто, возвращался домой, отпросившись с работы пораньше. Жар вкупе с головной болью бросал в озноб, суставы скрипели как у дряхлой марионетки. Одежда липла к пылающей плоти..

Костя чувствовал себя отбивной. Несмотря на простуду, а может быть и грипп, его мысли были целиком и полностью заняты разводом, а именно бумагами на него, которые должны были прийти со дня на день.

Миновав заснеженный сквер, утопая в снегу на непробитых тротуарных дорожках, Костя поднялся на крыльцо спящего, как ему тогда казалось, дома, ввалился в затхлый подъезд. Люминесцентная лампа подмигнула в знак приветствия. Проходя мимо почтовых ящиков, Костя машинально, в ожидании документов на развод, приоткрыл дверцу своего. Тот был пуст.

– Ночью почты нет, – прохрипел осипший голос.

От испуга, Костя рефлекторно хлопнул дверцей почтового ящика с такой силой, что звук этот напомнил ружейный выстрел. Эхо застыло под высоким потолком, а воздух словно загустел. Костя чувствовал, как его сердце бьётся где-то в глотке. Резко обернувшись, он увидел свою соседку снизу – тётю Машу, – выглядывавшую из-за приоткрытой двери своей квартиры.

– Ночью почты нет, мой мальчик, – вновь просипела она, – а если бы и была, то всё равно, не стоило бы её забирать.

Тётя Маша вышла в подъезд. Одетая в одну лишь ночную сорочку, явно её современницу, она щурила слеповатые глаза, пристально вглядываясь в полумрак парадного. Сердце Кости отбивало нечётный ритм, от чего темнело в глазах и сбивалось дыхание.

– И вам доброй ночи, тётя Маша, – почти пролаял он, жадно глотая воздух после каждого сказанного слова.

Не имея ни малейшего желания вступать в полуночную светскую беседу с не самым приятным человеком на планете, Костя просеменил мимо квартиры тёти Маши и начал подниматься на второй этаж, игнорируя бессвязные речи своей соседки, но чувствуя при этом пристальный, буравящий взгляд в спину.

– …не ищи ночью пи́сьма, – вторила старуха. – Не ищи, не бери, не то сдохнешь, как твоя мамаша.

– Доброй ночи, тётя Маша. Не забудьте принять лекарства, – бросил Костя, нащупывая ключи в кармане.

– Ночью почты нет! – сорвалась на визг старуха и, вернувшись в свою квартиру, захлопнула дверь.

Костя вернулся в холодную квартиру. Сбросил пальто, кое-как стянул ботинки и без сил упал на кровать. Сон был неспокоен. Ворочаясь в мокрой от пота постели, Костя слышал сквозь зыбкую дрёму монотонные завывания старухи из квартиры под ним. Иногда они сменялись всхлипываниями, временами прерывались лихорадочным хохотом, а ближе к рассвету, когда небо на востоке начало сереть и на небосводе осталась лишь одна яркая звезда, Костя мог поклясться, что слышал на чердаке звук печатной машинки, сопровождающийся сдавленным детским плачем. Он был уверен, что отчётливо слышал скрип почтового ящика на первом этаже, и уж тем более ни на секунду не усомнился в своём рассудке, когда его выбросил из чуткого сна скрип поворачивающейся ручки входной двери, за которой последовал металлический скрежет в замочной скважине. Кто-то подбирал ключ к его квартире.

***

Утро началось не с кофе. Что такое зима по-белорусски? Это батон, запиваемый «Терафлю».

Проснувшись от звуков возни в замке своей квартиры, Костя, разумеется, позвонил в милицию, где сонный голос диспетчера объявил, что беспокоится не о чем и, на всякий случай, участковый зайдёт побеседовать с соседями.