Полная версия
Ибо однажды придёт к тебе шуршик… Фэнтези времён плаща и шпаги
— Где я? — просипел горе-изгнанник и добавил: — Что за, пупындрик растудыт, здесь происходит? — он приподнял тумку и увидел друга, стоящего у полуразрушенной печки. — Тук? Ты как здесь?
Тихоня взглянул на Бло и улыбнулся:
— К-Когда «Книга пророчеств» исчезла, я сразу с-смекнул, чьих это лап дело. Опасную игру ты з-затеял, Бло.
— Я уже понял, — бедолага попытался привстать в импровизированной колыбельке жизни и с удивлением увидел свои лапы. — А чем это так воняет? — он принюхался к намотанной холстине и скривился.
— Это м-моча гви́рдума. Лучший антисептик и лек-карство от ожогов. Редкая вещь, м-между прочим! В этом смысле тебе очень п-повезло.
— А откуда ты её взял?
— Из г-гви́рдума, разумеется. Ещё пара часов и будешь, как н-новенькая шишечка.
— Откуда здесь гвирдум?
Тук пожал плечами и протянул ароматную зажарку сотоварищу.
— А как же мои лапы? Есть мясо вприкуску с мочой гви́рдума не комильфо17.
— Ешь с лезвия. Я п-подержу…
Бло вздохнул: иного выхода не было. Но прежде чем вонзить куса́ки в аппетитный кусманчик, он осведомился:
— Надеюсь это не мясо… — и показал на свои перебинтованные лапы.
Учёный друг усмехнулся:
— Нет, к-конечно. Это было бы не по «К-Кодексу».
На всякий случай Бло всё-таки принюхался к угощению. Пахло зайчиком. Не уши хучика, конечно, но есть можно! Впрочем, отважная братва своих не подставляет, разыграть — на раз и с превеликой охотою, но данная ситуация к шалостям не располагала… Он вздохнул и принялся за сочную вырезку. Вкус отменно прожаренного мясца приятно ударил в мозг, и зверь каждой шерстинкой прочувствовал, как ему становится ощутимо легче.
За окном покосившейся от времени избушки, потерявшейся в дебрях векового леса, занималась заря. И хотя солнце, просеиваясь сквозь лапы вековых сосен, предлагало тепло и ласку, жизнь упрямо хранила молчание и напряжённую тишину.
Когда с ужином было покончено, изгнанник повторил вопрос, взглянув на товарища с непониманием:
— Так что же ты делаешь здесь, Тук? Большому Бло это может ох как не понравиться.
— Но ты ведь не скажешь ему об этом? — улыбнулся Тихоня и вновь предостерёг: — Мне к-кажется, ты выбрал опасную дорогу, Б-Бло.
В глазах страдальца за идею проявилась детская растерянность, однако возражать он не стал, предпочтя промолчать.
— Что-то менять уже п-поздно? — скорее риторически осведомился Тук.
И черно-бурый вынужденно кивнул, подтверждая самые худшие подозрения.
— П-Помощь нужна?
Маленький Бло гордо покачал тумкой:
— Я справлюсь…
— Это достойный ответ, — кивнул рыжий. — Если в книгах н-наткнусь на что-нибудь важное, дам знать… И, к-кстати, верни, что взял без с-спросу…
Маленький Бло тяжело засопел. Расставаться с хорошими книгами ему всегда давалось с трудом, но в сложившейся ситуации мудрый книгочей был прав: он стащил её — уже некрасиво, а попадись «Книга пророчеств» не в те лапы — и вовсе хлопот не оберёшься! В логове старшего брата ей самое место!
— Возьми за печкой, — и он виновато опустил глаза.
Тук достал книгу, бережно завернул её в дорожный плащ, сунул подмышку и, оглядев пристанище друга, добавил:
— М-меняй логово, Бло. Появление г-гви́рдума — очень п-плохой знак.
— Я был не в форме.
— С-Согласен. И всё-таки м-меняй… — шуршик подошёл к двери, но, прежде чем выйти, обернулся и сказал, зна́чимо вскинув тумку: — Один, как все?
— И все, как один, — кивнул великий комбинатор, неуклюже покидая располовиненную бочку.
— Главное, п-помни об этом…
На мгновение друзьям даже захотелось обнять друг друга, запросто, по-товарищески, но в следующую секунду оба насторожились, озадаченные внезапно нахлынувшим чувством, а потому тут же отогнали сентиментальный порыв, показавшийся слишком сопливым.
И всё-таки слова соплеменника несказанно тронули Маленького Бло. Теперь он был уверен: случись чего — есть к кому обратиться. Главное, чтобы Тук не успел сунуть нюхалку на чердак и не увидел надписи на стене, но уверенности в том не было. Впрочем, шуршики — народ не из болтливых. Если бы что-то насторожило, Тихоня бы намекнул. В одном рыжий союзник был прав: убежище никуда не годится! Встреча с чудовищем даже в неизведанных территориях — предзнаменование скверное. А уж рисунки на стене — это точно! — надёжнее хранить в собственной тумке, не подставляя их любопытному глазу случайного путника.
Спустя час изгнанник стоял среди вековых сосен и с благоговением взирал, как огонь пожирает его временный приют. Внезапно кожа под холстинами подозрительно зачесались.
«Стало быть, — смекнул черно-бурый хитрец, — заживление и в самом деле происходит довольно скоро!»
Размотав вонючие тряпицы, шуршик взглянул на изувеченные ожогом лапы. Отметины, выгравированные молнией, исчезли, оставив на память два грубых шрама — пару пустяков, в сущности. Шрамы же, как известно, к лицу настоящему воину! Он поднял морду к небу, подставляя её ласковым лучам солнца, прореживающим сосновые кроны, и довольно оскалился:
«Если уж повезло справиться с „чёрной меткой“, возможно, и с остальным сладится…»
Слабенькая надежда в начале пути — не так уж мало для путника, затеявшего путешествие в один конец!
Маленький Бло с жадностью втянул в лёгкие запах пламени, в котором сгорала прежняя жизнь и зарождалась новая, такая таинственная, но такая манящая своей непредсказуемостью. Недаром говорят: «Лапка чешется на удачку!» — и спорить с этим совершенно не хотелось.
Где-то в стороне квакнула лягушка. И уверенно идущий на поправку даже зашёлся мурашками от эдакой неожиданности. Среди всеобщего безмолвия, нарушаемого треском горящих поленьев, голос живого существа показался знаком обнадеживающим. Между тем над кромкой леса, где уходила в небытие покосившаяся избушка, солнце достигло зенита, обещая зверю, богатый на впечатления день…
— Назову-ка я её… — бормотал Крошка Пэк, оставляя позади ступеньку за ступенькой. — Её же надо как-то назвать… У всякого живого существа должно быть имя… Короткое или длинное, но должно быть непременно… Лучше, конечно, короткое… Шустрое какое-нибудь… Например, «Ух»…
То́пы шуршика остановились на мгновение, и он озабоченно почесал за ухом.
— Но, если я захочу позвать её и крикну, к примеру: «Ух, ко мне!» — пожалуй, она не поймёт меня… — и рыжий фантазёр возобновил свой путь, шествуя от спальной комнаты прямиком во двор за́мка.
За несколько дней их знакомства лошадке белой масти давно пора было бы попривыкнуть к упрямому коротышу, а стало быть, минутка, когда она позволит усесться верхом, выехать в чисто поле и отдаться во власть скорости и ветра, неумолимо приближалась. Во всяком случае, так представлялось в мечтах самому маленькому из самых маленьких. Одно не давало покоя: он никак не мог придумать красавице имя! В его представлении, оно должно было быть звучное, по-шуршиковски хлёсткое и непременно эффектное…
— Мало ли «Ух» какая лошадь окажется рядом! — рассуждал зверь. — Тогда может быть… Пупс? — и Крошка весело захихикал: — Пупс, ко мне! Вперёд, Пупс! Нет, «Пупс» тоже ни в какие ворота не лезет…
Фантазёр ступил на брусчатку двора и зажмурился от яркого Солнца. Когда же глаза пообвыкли, он разглядел Тихоню, что стоял перед наспех сколоченным загоном для любимой коняшки, и вид его был чрезвычайно озабочен.
— Я могу ошибаться, — заметил Тук глубокомысленно, — но мне кажется, вчера тут топталась славная лошадка, белая, как январский снег.
Пэк остановился рядом и понял, друг дело говорит: его четырёхкопытной, высокоскоростной животинки мощностью в одну лошадиную силушку простыл и след! И тогда на мордочку рыжика стало наползать всё отчаяние этого мира.
— Как так? — растерянно пробормотал он. — Я же к ней всей душой. А она… Зачем она так со мной?
— М-да… — вздохнул истребитель разбойников, делая вид, что не имеет к случившемуся никакого отношения. Для пущей убедительности, а проще говоря, заводя рака за камень, он положил лапу на плечо сотоварища и изрёк мудрость: — Есть время встречать судьбу, и есть время расставаться…
— Тук, — тихо сказал Пэк.
— Да? — в тон отозвался любитель сентенций.
— Заткнись…
— Хорошо…
— Мне сейчас не до философских изречений! Она вырвала мне сердце!
— У тебя его нет…
— Сейчас не об этом.
— Ты прав…
— Что мне теперь делать? Из моей жизни ушёл смысл… — Крошка медленно отворил воротики и вошёл в загон.
— Смысл твоей жизни в охоте на человеческие сердца… — аккуратно напомнил Тихоня.
И рыжий собрат убил его глубиной мысли, высказанной без всякого пафоса:
— Охота на сердца — дело моей жизни, а смысл был в ней… в её красоте и скорости, которую я так и не познал…
На соломке лежала не убранная с вечера кучка, но сейчас шуршик взирал на неё, как на горсть золота, только радости не ощущалось. И Туку отчего-то сделалось неловко, а внутри — зябко. В случившемся была и его вина! Дело, содеянное им минувшей ночью, было, несомненно, важное, но кто ж знал, что лошадка не отыщет путь к дому!
Вслед за Крошкой Тихоня вошёл в загон и, встав с товарищем плечом к плечу, принялся разглядывать предмет его печальных дум. Если не сильно анализировать причину, то выглядела скверно пахнущая горочка и в самом деле пределом совершенства.
— Так, может, отыщем её? — нарушил он трагическую паузу.
— Но ка-ак? — простонал Пэк, готовый разрыдаться. — Она ус-ка-ка-ла!
— Но она же как-то оказалась здесь…
— Мы её свистнули… — Крошка шмыгнул нюхалкой и призадумался: в словах Тихони замаячил лучик надежды.
— А где свистнули? Это помогло бы взять след…
Самый маленький из самых маленьких повернул тумку и мокрыми, но полными надежды глазёнками вытаращился на друга.
— Да-да… — закивал он. — Это случилось на границе с чекменскими урочищами, недалеко от пойменных лугов герцога Хмельницкого.
— Как всегда, взяли вино и пиво?
— Разумеется!
Зверёк во все глаза таращился на рыжего отшельника, и удивлению его не было предела. Обычно друг вел затворнический образ жизни: ночами торчал в читальной зале, на охоту уходил в гордом одиночестве, когда спал — вообще не ведомо. Он просто являлся членом стаи, но исключительно обособленно. Теперь же эта поразительная прозорливость и желание протянуть лапу помощи!
— Тс-ссс! — Тук приложил коготь ко рту и осведомился: — Этикетки на бутылках были?
— Угу… — кивнул Пэк.
— Взглянем?
— Угу-ууу… — ещё более витиевато, но крайне заинтригованно протянул шуршик.
И соплеменники спустились в подвал. Там Крошка отыскал соответствующую полку с бутылками, на которых красовались симпомпотные нашлёпочки. Тут Тихоня улыбнулся и взглянул на товарища крайне озорно:
— Может, поохотимся разухабисто?
Если бы уши прежде расстроенного, а ныне преисполненного надеждой друга могли бы вспыхнуть гордым пламенем, они бы непременно полыхнули, озарив древний погреб, хитрые рыжие морды и вековые стеллажи победным сиянием. Но ухи шуршика — всего лишь ухи шуршика, потому Пэк, воспряв носом, заявил со всей суровостью и отвагой:
— Да, Тук. Давай, забубеним нежданно-негаданное!
В спальной комнате сопел Неве́ра Лум. Крепышу во сне являлись сонеты, которые он намеревался перенести потом на пергамент, где каждая строчечка была неподражаемо гениальна, пророча пииту славу и почёт соплеменников. Рядом похрапывал Толстина́ Глоб, коему приходили на ум фантастические рецепты, обещавшие пир духа и праздник плоти. Он был счастлив предвкушением и иногда в несознанке портил воздух. Чуть поодаль, втянув голову в перья, почивала Чернушка, уставшая нести бремя охранника сна трёх головорезов. Что снилось ей? Пожалуй, гордой птице мечталось о том, что однажды она вернётся в курятник и одному петуху вырвет хвост за беспринципность поведения и неразборчивость в отношениях с противоположным полом. А ещё беглянка подумывала взять под крыло остальных пеструшек и организовать «Союз независимых несушек». О таких штуках ей рассказывал новый хозяин, когда читал книги о далёких странах, полных необычных существ и странных обычаев. Сама идея показалась ей весьма перспективной!
Одновременно со всей этой милой безмятежностью два шуршика — Крошка Пэк и Тихий Тук, вооружившись пистолями, шпагами и перчатками, покидали логово Большого Бло, преисполненные исключительной решимостью. Дабы повышенная волосатость и размах уха не слишком привлекали любопытные взгляды, товарищи прикрыли макушки длиннополыми шляпами и и́здали очень походили на воинов, несколько приземистых, но довольно-таки шустрых. Их путь лежал в сторону селения «Кривые столбы». Именно на него указывали этикетки похищенных трофеев. И когда ворота за путниками захлопнулись, Чернушка в спальной комнате встрепенулась, почувствовав смутное беспокойство. Она взглянула туда, где прежде почивали три тела, и поняла: одно отсутствует, а главное — хозяина поблизости не наблюдается…
«За этими рыжими бродягами нужен глаз да глаз, — подумала несушка и покосилась на закрытую дверь. — Обязательно во что-нибудь да вляпаются!»
Тут свежий ветерок приоткрыл створку окна, и пернатая хулиганка приободрилась: пусть к желанной свободе был открыт!
Окно располагалось высоко, и будь на её месте человек, он ни по чём бы не отважился на то, на что сподобилась дерзкая бестия! Раскинув крылья, она отправила себя в подобие полёта, довольно грузно шлёпнулась на покатую крышу, но при этом, ловко семеня стройными лапками, грациозно пробежалась вдоль водяного слива, пущенной стрелой спикировала на крепостную стену, откуда по водостоку колобком скатилась вниз. Оказавшись, наконец, у подножия каменной цитадели, преследовательница тряхнула гребешком и победно кудахтнула, возвращая головушке ориентацию в пространстве. Петляя неуверенной змейкой, она пересекла мост над бездонным рвом, полным воды и лучепёрых окуньков семейства плотоядных, что, выскакивая из воды, хищно клацали ей вслед острыми, как бритва, зубами. Двух из косяка Чернушка немедленно призвала к ответу — одному досталось клювом прямёхонько в глаз, другой рыбёх был растерзан в мгновение ока, составив, таким образом, сытный завтрак, после чего, издав довольный и полный отчаянной бесшабашности всепобеждающий «квок!», курочка устремилась по дорожке, ещё помнящей запах истребителей разбойников, вдаль навстречу новым приключениям…
глава 5
ЖЕНИТЬБА КОРОЛЯ ВЛАДИСЛАВА
Поварята торопливо накрывали столы, тянущиеся по всему королевскому двору длинными рядами. Белоснежные скатерти заставлялись жареными утками, поросятами и прочей снедью, а в главные ворота одна за другой нескончаемой вереницей шли телеги с бочками пива, вина и даже посуды из городских трактиров, ибо королевские подвалы были опустошены к утру. Было бы разумнее поинтересоваться, почему торжества устраивались под открытым небом, а не в приёмной зале дворца, и я отвечу: всему виной наплыв гостей, обещавший быть столь угрожающим, что в пору было бы схватиться за голову от ужаса и размаха предстоящего празднества. Королевские повара облачились в передники задолго до рассвета, чтобы успеть приготовить блюда к полудню, когда часы на главной городской площади пробьют двенадцать, а из церкви появится счастливая королевская чета в сопровождении ликующей свиты. Главный повар надел свой самый высокий поварской колпак, хотел даже пузо подтянуть, дабы выглядеть попредставительней, но вскоре сдался, справедливо заключив, что хорошего повара как раз-таки характеризуют его формы.
Именно так Владислав — король, краса и гордость Широкороссии — венчался на будущей королеве Ольге. Событие более чем грандиозное, ибо их величество, подобно прадеду, выбрали в супруги девушку из простого сословия, что вызывало недоумение одних и необыкновенную гордость других. Соседние короли, царьки и князья, испокон веков считавшие семейку Владислава чокнутой, тяжеловесно качали головами: таки да, они были правы, король Владислав — псих! Но Владислав не обращал внимания на досужие разговоры. Он был счастлив! А что тут поделаешь? Кровь — есть кровь! Каков был прадед нынешнего короля, таким оказался и правнук.
Чем ближе становился полдень, тем всё более сгущалась толпа перед главными воротами королевского за́мка. Кареты знатных особ одна за другой прорезали бреши в человеческом море, чтобы исчезнуть за коваными решётками и успеть припарковаться на специально отведённых для этого местах. По лужайке расхаживали дамы с зонтиками и в некотором брезгливом возмущении спрашивали своих кавалеров: ах, неужели же король Владислав и в самом деле позволит простолюдинам присутствовать на свадьбе? Кавалеры же выразительно разводили руками, мол, если уж он женился на простушке, с него станется и всенародные гуляния устроить. Как же они были недалеки от истины!
— Венчается раб божий Владислав на рабе божьей Ольге! — гудел отец Василий — митрополит Широкороссии — величественно и низко. — Согласен ли раб божий, Владислав, взять в жёны рабу божью Ольгу в законные супруги и жить с ней долго и счастливо, пока смерть не разлучит вас?
Владислав взглянул на Ольгу и сказал своё однозначное: «Да».
— Согласна ли раба божья, Ольга, взять в мужья раба божьего Владислава и хранить ему верность в горе и в радости?
Взглянув на Владислава, своими пронзительно-красивыми глазами, Ольга ответствовала: «Да». И тогда митрополит возвестил громогласно:
— Господи Боже наш, славою и честию венчай я!
Ударил соборный колокол, ему ответили колокола на главной площади, и толпа перед собором святых Петра и Павла взорвалась ликованием. В небо взметнулись шапки, а пушки на городских стенах грянули залп.
Король Широкороссии и его супруга появились перед счастливыми подданными сияющие, подобно майскому солнцу, выглянувшему из-за туч. На них сверху посыпались лепестки роз, а бродячие музыканты заиграли весёлые мелодии в контрапункт торжественному звону колоколов. Величественно проплыв по коридору, образованному восторженными горожанами, супружеская чета скрылась в белоснежной карете, возница в парадной ливрее чрезвычайно грациозно хлестнул поводьями, и тогда гудяще-ликующее человеческое море хлынуло к главным воротам за́мка и накрытым столам. Только ветерок задержался, забавляясь цветочными лепестками, густо устлавшими церковную паперть, да шустрые птички с довольным чириканьем расклёвывали и растаскивали рассыпанное в изобилии зерно.
Тайный советник стоял в стороне и задумчиво взирал на счастливое брожение масс. Простой люд резко контрастировал над чопорностью некоторых графов и князей, но это только раззадоривало Владислава и его очаровательную жену. Скабрёзный анекдот простолюдина повергал в смятение какую-нибудь особенно утончённую особу и, желая скрыть смущение, она закрывала лицо кружевным платочком. Другая же вальяжная красавица хохотала так заливисто, что, в свою очередь, вгоняла в ступор самого рассказывающего. Одним словом, наблюдалось невообразимое смешение сословий, этикетов, нравов и так далее, и тому подобное. Думал ли Будраш о недавнем визите шуршика? Скорее всего, нет. До того ли, когда душу твою медленно распиливают надвое! Потому вид его был рассеян, словно кто-то разом выдавил из него жизнь. Но тут, как водится, глаз зацепился за знакомый силуэт. Анна! Глубоко декольтированное розовое платье фрейлины делало своё чёрное дело. Ревность бросилась советнику в лицо, резко очертив сжатые скулы, а грудь обожгло пожаром.
Девушка торопилась в сторону поварской палатки. И канцлер, подчиняясь неведомому магниту, устремился следом, но, то и дело спотыкаясь о попадающихся на пути людей, вскоре потерял красавицу из виду и остановился, растерянно оглядывая поле перед королевским дворцом.
«А может, они уединились в палатке?» — предположил он и, резко распахнув полог, заглянул внутрь, но не нашёл там ни фрейлины королевы, ни счастливого соперника. Поварята спешно готовили угощения, повар Степан раздавал указания, влюблённой же парочки — увы! — не наблюдалось! И Будраш непременно отправился бы на поиски беглянки, ибо, когда обуреваем страстями, оставлять без присмотра избранницу сердца не хочется ни при каких обстоятельствах, даже если обстоятельства государственные, однако нечто странное заставило ревнивца нешуточно насторожиться… Мир вокруг словно бы разом окунули в пугающее безмолвие! Поварята всё так же сновали за столами, производя очевидный шум, крышки кастрюль открывались и закрывались, сковородки шипели, котлы бурлили, губы произносили слова, музыканты извлекали из инструментов звуки, гости смеялись и аплодировали, но всё это таяло, не достигая слуха тайного советника. И капелька пота скатилась по позвоночнику не последнего человека в государстве — а ну, как он и в самом деле оглох?! Однако в следующее мгновение голос вкрадчивый и настойчивый прошептал, упав в самую сердцевину мозга тайного советника:
«Останови Марго…»
Канцлер оглянулся. Рядом — никого постороннего! На эхо тоже не походило. Пёстрая людская масса суетилась, как прежде, смеялась в голос и, скорее всего, кричала: «Горько!» — хотя об этом приходилось только догадываться.
«Не дай померанской ведьме расстроить свадьбу короля…» — снова прошептало нечто, растягивая слова в шепчущее шипение.
«Шуршик?» — дрогнул Будраш и обернулся, посмотрев окрест.
Но ни ночного гостя, ни каких-либо иных существ не наблюдалось. Он отмахнулся от наваждения и, чтобы восстановить слух, стал открывать рот, подобно рыбе, выброшенной на берег. Увы, все усилия были тщетны.
«Останови её…» — настойчиво повторил невидимый шептун.
Сердце забилось часто-часто. Наваждение не отпускало! Отойдя от поварской палатки, он почувствовал, как ноги одномоментно стали ватными, готовые подкоситься, лишив его последней опоры. Подперев рукой ствол векового дуба, канцлер постарался ослабить воротник. Кто-то из подданных, коснувшись плеча, что-то спросил, но Будраш не услышал сердобольного гостя, хотя и догадался: интересуются его самочувствием.
— Всё хорошо, — сердито рявкнул тайный советник.
Вероятно, слова прозвучали излишне грубо и несоразмерно происходящему, потому что спросивший даже растерялся:
— Может позвать лекаря?
— Не надо! — канцлер развернул подданного и довольно грубо пихнул в спину, дабы тот шёл своею дорогой и не совал нос, куда не следует.
Расстроенному гражданину ничего не оставалось, как уйти, изредка оборачиваясь в полном недоумении, чем он заслужил гнев столь уважаемой в королевстве особы? Будраш же в бессилии опустился к подножию дерева, не понимая, как ему быть дальше…
«Она уже у ворот… — настаивал голос. — Останови её!»
С этими словами наваждение пропало, и звуки окружающего мира вновь ворвались в жизнь тайного советника, принеся тому несказанное облегчение.
Карета незваной гостьи грохотала по опустевшим улицам столицы, с неотвратимостью снежной лавины приближаясь к королевскому дворцу. Марго нервно теребила в руках веер, стараясь вернуть себе независимость, но ощущение, что тётушка права, и она ведёт себя, как распоследняя дура, множилось с каждой саженью, исчезающей под неумолимым бегом лошадей. Наконец кучер натянул поводья и четвёрка вороных, раскатисто заржав, стала у распахнутых ворот. Ревнивица отодвинула занавеску и выглянула. К карете приближался офицер. Гвардеец, стремительно обогнувший его, открыл дверцу. Королева Померании или «померанская ведьма», как за глаза величали её жители столицы, протянула руку, и лейтенант королевской гвардии, отдав честь, помог ей выбраться наружу, однако тут же осведомился, вытянувшись во фрунт: