Взрывная Шипучка

– Температура! – девчонка упирается лапами в свои бока, что выглядит комично, конечно, и хмурит брови. – Так что, танцевать не надо?

– Не надо, – бурчу я.

Отвратительное чувство полного неудовлетворения растекается по венам. Водружаю поросячью башку обратно и шагаю к двери.

– Эй, – снова кричит девчонка. – А заплатить? Я вообще-то время тратила и деньги на проезд.

Она снова стягивает с себя гигантскую голову и впивается таким взглядом в мою спину, что я чувствую это даже через пиджак.

Раздраженно вынимаю бумажник и сую девчонке несколько купюр.

– Передай Майе, чтоб позвонила мне, как поправится. Мой номер у тебя есть.

– Ага, щас, – фыркает наглое создание.

– И что это значит?

– Сумасшедший какой-то, – закатывает она глаза и, огибая застывшего меня, выходит за дверь.

Да что нынче с молодежью? Совсем никакого уважения к старшим. Ладно, я может, и сам ни черта не джентльмен сегодня, но такое пренебрежение просто бесит! И что с Шипучкой? Ещё сутки назад с ней все было в полном порядке…

Или нет? А она ушла вчера посреди ночи раздетая… Надеюсь, у нее хватило ума вызвать себе машину и не скупиться?

В очередной раз тяжело вздыхаю. Все пошло не по плану. То, что должно было закончиться горячим флиртом и, возможно, горизонтальной плоскостью, снова пошло через одно место. Это знак, наверное. Что нечего на молодых девчонок губу раскатывать.

Не судьба, видно.

Не по размеру мне. Не по возрасту.

Глава 14. Майя в стране чудес

Майя

– Май, ты жив? – сквозь толстую пелену доносится голос подруги.

– А-а-а-а, – из меня выходит только тяжелый протяжный стон.

Пытаюсь разомкнуть глаза, но они будто склеены горячим воском. Меня трясет, словно от холода, а горло обхватывает раскаленный обруч, больно даже вдыхать. Я то впадаю в забытье, то возвращаюсь в ужасающую реальность, где мне бесконечно больно и горячо.

Лица касается что-то прохладное, и я жадно впитываю в себя этот холод. С губ снова срываются нечленораздельные звуки, но подруга понимает меня без слов и подносит ко рту стакан с водой. Несколько глотков опускаются по горлу раскаленной лавой, и я снова болезненно мычу. Гуся что-то говорит, тычет мне подмышку градусник и меняет теплое полотенце на лбу.

Сквозь полусон я слышу обрывки разговора:

– Высокая температура… девушка, двадцать четыре… Козлова 18…

Потом снова тьма.

Шум голосов вырывает меня из сна, чтобы снова напомнить, как отвратительно находиться в сознании. Мне даже удается открыть глаза, но я тут же закрываю их обратно, стоит увидеть синие костюмы врачей. Ненавижу медиков. С тех пор как они мне варварски аппендицит чуть ли не наживую резали и ненавижу. От одного вида этих халатов и стетоскопов тут же в дрожь бросает. Или это от жара?

Гуся отвечает на их вопросы за меня, снова меряет мне температуру и даже разговаривает на повышенных тонах, но в ответ я слышу лишь равнодушный бубнеж. "Да им дела нет, что я сейчас сдохну!" – мысленно кричу подруге, но думаю, она и сама это уже поняла.

Хлопает входная дверь, гаснет верхний свет, на лбу сменяется тряпка. Несколько минут мы почти разговариваем: Гуся что-то лопочет, я мычу в ответ. Потом снова отключаюсь.

– Я не знаю… Ближайшая круглосуточная аптека… ага. Анальгин, Супрастин, Но-шпа. Отправлю…

Мне снится сон: я сижу за огромным столом и пью чай с сумасшедшим кроликом. Я не хочу, мне ужасно жарко от этого его пойла, но он все подливает и подливает. А потом вскакивает на стол и, расшвыривая своими огромными лапами посуду, бежит прямо ко мне. Хватает за горло и пытается впихнуть в рот огромные конфеты.

– Время пить чай! – безумно выпаливает он.

Я морщусь и пытаюсь отклониться, но ему на помощь приходит не менее сумасшедший шляпник. Сжимает мои плечи и встряхивает. Я открываю рот, чтоб послать его куда подальше, но в этот момент кролик пихает в меня конфету и тут же вливает мерзкий сладкий чай прямо в рот.

– Вот и умница! – играет кустистыми бровями шляпник.

Я больно сглатываю и хватаю пушистую нечисть за уши. Кролик тоненько пищит и вырывается. Я ехидно смеюсь, а шляпник пользуется этим и снова пихает мне в рот конфету. Горькую, отвратительную. Я морщусь и пытаюсь встать. Уж лучше красной королеве голову склонить, чем вот это все терпеть! Там еще помнится, Валет симпатичный должен быть.

Но не тут-то было. Огромные ручищи пригвождают меня к твердому сидению и снова тянутся к отвратительной конфете. Крепко сжимаю губы, хотя так и хочется спросить: откуда это у вас такие руки, шляпник? Но тогда опять придется глотать эту гадость.

– Еще одну-у-у, – мерзко тянет ушастый.

Я мотаю головой, хотя это вызывает ужасную боль. Тогда кролик меняет тактику и начинает щекотать меня своими пушистыми ушами: нос, глаза, шею. А шея это пипец чувствительное место! Меня разбирает смех и даже не замечаю, как маленькая ложечка с противным вареньем заходит в рот. Ах ты, коварный рукастый шляпник!

Ну, хотя бы не конфета.

Носик маленького фарфорового чайника снова вливает мне в рот горячий чай. Я принимаю свою участь безропотно. Лишь бы не голову с плеч, честное слово. И чего это я собралась идти сдаваться королеве? Шляпник поглаживает меня по плечам и надо сказать, он начинает мне нравиться. Такой… неординарный! Такой… сильный! Такой… Медведь.

Следующее пробуждение дается мне гораздо легче. Глаза спокойно реагируют на утренний свет, льющийся через окно спальни, тело больше не трясет, даже руки слушаются и отрываются от одеяла, чтобы почесать шею. Я вся потная, липкая. Очевидно, меня не слабо прогрело сегодня ночью. Убираю налипшие пряди и откидываю одеяло. Пить хочется страшно. Тянусь к табуретке возле кровати, на которой стоит чашка, и жадно выпиваю все, что там есть. Правда, этого, кажется, ужасно мало. Мне бы ведро воды сейчас.

Спускаю ноги с кровати и принимаю вертикальное положение. Комната тут же плывет. Слабость неимоверная. Колени подрагивают, тяжелая голова тянет обратно на подушку. Но желание пить пересиливает все. До кухни добираюсь медленными шаркающими шажками вдоль стеночки. Гуся спит прямо в одежде, но при звуке льющейся из бутылки воды сразу вскакивает.

– Май! – таращит на меня свои глаза.

Я заливаю в себя жидкость и тяжело выдыхаю.

– Ты как? – спрашивает подруга и тянется к моему лбу.

– Вроде лучше, – выходит хрипло.

– Я ужасно вчера испугалась! У тебя температура фигачила под сорок. А эти врачи… у них с собой даже жаропонижающих нет!

– Да здравствует бесплатная медицина, – приподнимаю стакан, слово произношу тост и снова присасываюсь к воде.

– Ага, – фыркает она. – Так умирать будешь, никто не шелохнется. Пошли температуру померяем.

Мы возвращаемся в комнату, я опускаюсь на постель и безропотно засовываю градусник подмышку.

– Тридцать семь и пять. Слава богу, – выдыхает подруга. – Если скакнет выше тридцати восьми и пяти – сразу пей вот эти три таблетки, поняла?

– Да, мамочка, – улыбаюсь от ее строгого тона.

– Ну, вот что ты улыбаешься, ты хоть представляешь, какая у меня ночка была? Я тут с этими врачами, лекарствами, компрессами полночи. Если бы не твой знакомый… А потом ты ещё и пить их отказывалась!

– Какой знакомый? – спрашиваю одновременно со звонком в дверь.

– Это, наверное, он, – Гуся вскакивает с места и несется в прихожую открывать дверь.

– Какой знакомый? – пытаюсь докричаться до нее, но тут же осекаюсь, стоит услышать низкое раскатистое "доброе утро".

Да быть того не может.

Судорожно натягиваю одеяло на свои голые ноги и пытаюсь собрать влажные лохмы в пучок на макушке. Паровоз из мыслей, где главная "какого черта он здесь вообще делает", устремляется прямиком в тоннель смущения.

В проеме появляется огромный хмурый мужчина. Красивый. Сердце пропускает один удар. Предатель. Я судорожно сглатываю и морщусь от болезненных ощущений в горле. Влад морщится в ответ.

– Ну, как больная? – смотрит он на меня, но спрашивает, почему-то у Гуси.

– Тридцать семь и пять. Влад, вы проходите. Может, кофе? – почти лебезит перед ним подруга.

И мне это ни черта не нравится. Что вообще здесь происходит? Откуда взялся этот Медведь и когда успел покорить Машеньку?

– Нет, спасибо. Мне уже пора на работу, заехал просто убедиться, что она ещё жива. Если станет хуже звони, – бросает Гусе и замолкает.

Смотрит на меня своим темным графитовым взглядом, я смотрю в ответ. Чувствую себя загипнотизированной коброй перед факиром. В кое-то веке не способна и двух слов сказать, хотя мысли скачут наперегонки с вопросами и заполняют всю черепную коробку. Затем разворачивается и уходит, так и не сказав мне ни слова.

Слышится глухой стук входной двери. В проеме снова появляется подруга, немного взволнованная и явно смущенная.

– Что здесь происходит? – наконец, отмираю я.

– Боже, Май, вот это мужчина! – горячо выпаливает она.

– Что?

Не нравится мне начало этого разговора!

– Я вчера на заказ вместо тебя поехала, а там – он. Странно все как-то вышло, он думал, что в костюме ты и у нас вышел не самый дружелюбный разговор. Он сунул мне пару тысяч и говорит такой: когда Майя выздоровеет, пусть позвонит, у тебя мой номер есть.

– Стой, а откуда у тебя его номер?

– Так он как заказчик его оставил. Слушай дальше! Короче, приезжаю домой, а тут ты – почти бездыханная. Врачи – дебилы без лекарств. Просто написали, что нужно, типа, разбирайтесь сами. Ночь на дворе. А ближайшая круглосуточная аптека черте где. Я паниковала, потому что даже попросить привезти некого. И тут вспомнила об этом странном чуваке, он-то на машине был, я видела возле бара. И просто внаглую ему позвонила. Он спал уже, но сорвался и приехал… с лекарствами. И помог тебя ими напоить, ты тут такое представление устроила: хватала меня за волосы, вырывалась, а потом лапала Влада.

Гуся начинает смеяться, а мне ни фига не смешно. Она хоть понимает, как подставила меня?

– Потом еще сидел возле тебя, проверял, снижается ли температура. Ох, Май, чувствую пойдешь ты по следам нашей Ксюхи… Будет у Аллы ещё одна история о том, как она девочек своих устраивает.

– О чем ты вообще? – это не я выкатываю глаза, это они сами, честное слово.

– Да брось, стал бы чувак просто так переться ночью с лекарствами, а потом ещё утром перед работой время тратить, приезжать, если бы…

– Молчи, – приподнимаю ладонь вверх. – Просто молчи.

– А что такого? Он что, преследует тебя? – голос подруги опускается до подозрительного шёпота.

– Да нет, конечно. Просто… сложно все, Гусь.

И я не уверена, что хочу все ей рассказать. Она щурится, словно считывает информацию с моей черепной коробки, она знает меня лучше всех на свете, и я всегда, всегда всем с ней делилась. Но тут…

– Да он даже ничего мне не сказал… – увожу ее с тонкого льда нашего разговора.

– Глупая, – улыбается она. – Настоящие мужики мало говорят и много делают. Так что расслабься, Май. Он по уши твой, я точно знаю.

Ох, подруга, лучше бы ты была не права.

Глава 15. Пенсионная реформа в действии

Влад

– Ну, как вчера прошло? Посрамили пресные выпуски "В мире животных"? Показали пресловутому Дроздову, о чем надо снимать документалки?

– Что ты несёшь… – откидываюсь в кресле и смотрю в глаза своему недалекому другу, бесцеремонно ввалившемуся в кабинет.

– Это я о твоей двухметровой свинке сейчас. Срослось? Перетекло в жаркие хищные игрища? По красным глазам вижу, срослось, – ухмыляется Серёгин, разваливаясь на диване в углу.

– О, да, ночка выдалась жаркая, – устало бормочу я.

– О, нет, только не говори, что снова кот помешал.

– Нет, гуси.

– Чего?

– Слишком долго объяснять.

Сжимаю пальцами переносицу, пытаясь унять головную боль. Ещё только время обеда, а уже хочется сдохнуть. Бессонная ночка не прошла даром.

– У тебя там "живой уголок" что ли завелся? А как же телки? Без телок уголок – не уголок! – наигранно качает головой друг.

– Макс, отвали, а?

– Дружище, я тебе добра желаю. Пора выходить из сумрака и обновить кровать. А лучше – расшатать ее так, чтоб соседи завидовали!

– Все было. И кровать, и девчонка, и громкие стоны, не переживай за меня, – и пускай с удовольствием все это никак не связано, а кровать была вовсе и не моя, все – правда.

– Что-то ты без энтузиазма все это говоришь. Что, подвёл боевой друг? Заржавел в ножнах? Загрустил без битвы? Могу посоветовать отличные таблеточки!

– Пошел вон. И дверь за собой закрой.

Перевожу взгляд на экран компьютера и возвращаюсь к проверке подлинности выданных доверенностей.

– Скучный ты, Горький. Я тебе все рассказываю, – разворачивается к двери и берется за ручку.

– Хотя я об этом никогда не просил, – кидаю в спину другу.

Дверь захлопывается с глухим щелчком, и я вновь откидываюсь на спинку кресла. В очередной раз берусь за телефон. Никаких сообщений. Вот и сиди тут, гадай, что там с этой несносной девчонкой. С утра выглядела, вроде, бодро. Только глаза на пол-лица и бледная, как смерть. Но хотя бы в сознании.

Даже подумать страшно, что было бы, не позвони ее соседка мне. Видать, действительно, в отчаянии была. О чем их родители думают: отпустить двух девиц жить одних в огромной Москве в ужасающих условиях – уму непостижимо! Как вспомню облезлые стены подъезда старой сталинки, на ладан дышащую деревянную дверь и квартиру, увешанную коврами… Выносить у них, конечно, нечего, но жить там просто не безопасно. Я бы эту дверь плечом на раз снёс. А потом закинул строптивую голубоволосую девчонку на плечо и…

О чем ты только думаешь, Горький? Акстись.

Разблокирую экран и быстро набираю сообщения подружке Майи.

"Как?"

"38"

Снова повышается, значит.

"Таблетки выпила?"

"Ещё рано"

Что значит рано? Опять до бессознанки довести хочет?

Лезу в Гугл справиться о лечении при высоких температурах. Ни черта в этом не понимаю, сам почти не болел, а Оксана сама о себе была способна позаботится. А тут… Ввязался, на свою голову.

Остаток дня провожу то здесь, разгребая завалы документации, то там, мысленно возле скрипучей кровати. Вечером заезжаю домой переодеться, а после в ресторан за живительным бульоном. Голова полна стереотипов, и я прихватывают еще и килограмм апельсинов возле дома Шипучки. Чувствую себя ужасно нелепо.

И это чувство только обостряется, стоит войти в квартиру времен моей бабушки. Узкий коридор словно давит на плечи, заставляя сжаться и продвигаться полубоком. Запах старья забивается в нос и смешивается там с запахом макарон. Переваренных. Тут я эксперт.

Агния встречает меня с благодарной улыбкой и тут же стреляет глазами на пакеты в моих руках.

– Тут… суп. И апельсины. У нее аллергии нет?

– Не. Как и у меня, – кокетливо улыбается подруга Шипучки.

Я вручаю ей пакет, и она тут же ретируется на кухню. Я остаюсь в прихожей, снимать ботинки.

– Май, – кричит девчонка с кухни. – У нас появился свой фей-крестный!

Я ухмыляюсь. С чего это вдруг? Просто небольшой ужин на троих. И апельсины, да.

Агния проходит мимо меня в комнату с какой-то булкой в руках и, жуя, тараторит:

– Май, если ты за него замуж не выйдешь, я заберу его себе, серьезно. Охомутаю, пока ты тут при смерти валяешься и все, будет мне ужины таскать!

Я захожу в комнату как раз, чтобы услышать привычное шипение:

– Гуся, шла бы ты… работать.

Зеленоволосая подружка пожимает плечами и, круто обернувшись, выдает мне ослепительную улыбку. "Не за что" – беззвучно выводит она губами и скрывается в коридоре.

Из кухни доносятся звуки раздираемого пакета и коробок с едой. Я просто стою и смотрю на Шипучку. Выглядит лучше. Хотя все лучше, чем то, какой я застал ее вчера в агонии.

Сейчас она выглядит почти нормально: на голове замысловатый крендель из волос, на теле новая футболка не та смешная и ужасно короткая, что вчера. Ту я запомнил, когда держал Майю в руках, пока ее подружка пыталась заставить ее проглотить таблетки и пальцы ненароком касались раскаленного голого живота. С пирсингом. Взглядом скольжу по одеялу, туда, где скрыта сейчас та серебряная сережка, а ведь той ночью я до неё так и не дошел.

Майя ловит мой взгляд и смущённо натягивает одеяло повыше.

– Как самочувствие? – наконец, выдаю я.

Складываю руки на груди и опираюсь о деревянный комод сбоку.

– Лучше. Спасибо… за все, – тихо произносит она.

Ее взгляд проделывает почти тоже самое, что мой минутой ранее: скользит по моему телу, исследуя, словно что-то представляя. От этого взгляда зажимает затылок, и горячая волна проходится по позвонкам.

– Все, я пошла, дверь закрою, не шалите тут! Или шалите, даю свое благословение! Только я вернусь через два часа, чтоб все тихо было, понятно? – прерывает наши переглядки активная подружка.

– Гу-ся, – снова шипит Майя. – Вали!

– Ушла, ушла, – многозначительно улыбается та.

– Опять свино-стриптиз? – ищу тему для разговора.

– Не, сегодня быко-стриптиз. Просто Пашка, который в этом костюме скачет, тоже свалился, видимо, грипп какой-то. А Гуся…

– Добрая душа?

– Скорее коммерческая. Платят вечерники хорошо.

Выдвигаю себе облезлую табуретку и сажусь ближе к кровати.

– Вечерники?

– Ага, те, кто вечернюю развлекательную программу заказывает.

– И много заказов?

– Ну, если вы взглянете, как мы живем… – она обводит руками пространство. – Станет очевидно, что не особо.

– Суп будешь? – переключаю ее внимание. Сейчас не время читать лекции, что есть и нормальная работа, в тепле и без ростовых кукол.

– Вы привезли мне суп?

– И апельсины, – многозначительно приподнимаю брови.

– Боже, какое благородство, – закатывает она глаза, а на губах расцветает маленькая улыбка.

Мы сидим друг напротив друга и едим на весу. Тарелки поставить некуда, а гнать девчонку на кухню не захотелось. Вдвоем на тех пяти метрах мы точно не развернемся. Майя работает пластиковой ложкой со скоростью света и становится очевидным, что она сегодня не ела. Потом тянется к рису с овощами, которые ждут своей очереди на полу, и поглядывает на меня, словно ища одобрения своим действиям.

Я делаю тоже самое: тянусь ко второму контейнеру и раскрываю его. Майя кидает прищуренный взгляд на картошку со стейком в моих руках и прикусывает губу.

– Поменяемся? – предлагаю я.

И, клянусь, лучезарнее улыбки я ещё не видел.

– Ах! А! А-а-а! – раздается прямо над нами.

Я в ужасе задираю голову, чтобы проверить, не почудилось ли. Словно мне в ответ раздается стук кровати о стенку.

– Что это?

– У нас очень активные пенсионеры сверху, – хихикает Шипучка.

– Пенсионеры? Да не могут они…

– Вам лучше знать, – беззаботно пожимает плечами голубоволосое чудо.

– Ах ты, козявка! – выбрасываю свободную руку и хватаю голую щиколотку, выглядывающую из-под одеяла.

Пальцы сжимают горячую кожу кольцом, вызывая будоражащие фантазии. Отставляю в сторону контейнер с едой и медленно, осторожно стягиваю девчонку с кровати прямо на пол. Она визжит, старается сохранить баланс и не уронить то, что держит. Я забираю из ее рук контейнер и нависаю сверху. Мои руки сжимают тонкую талию, пальцы оглаживают выступающие ребра, а пульс стучит в висках.

– Рано записала меня в пенсионеры, – хрипло выдаю я.

– Я болею, – выгибается в ответ на мои поглаживания.

– Я как раз собираюсь измерить тебе температуру, – наклоняюсь ближе к карим глазам, почти чувствую жар, исходящий от нее.

Конечно, ничего сейчас не будет, но отказать себе в кратком удовольствии и не коснуться ее губ – не могу.

Глава 16. На смертном одре

Майя

Смотрю на темные изогнутые ресницы, зрачки, заполнившие серую радужку, и думаю только об одном: боже, у меня ужасно сухие губы!

Сейчас он коснется их, а там – потрескавшаяся земля пустыни Сахара. И все, момент испорчен! Нервно провожу языком по ним и шумно сглатываю. Эти манипуляции не укрываются от Медведя, он опускает взгляд на мой приоткрытый рот, его густые ресницы почти касаются щёк, и голову посещает ещё одна дурацкая мысль: не должно быть у мужчин таких ресниц, это просто противоречит закону природы!

Пальцы на талии собирают ткань длинной футболки, бедра оголяются, и я чувствую под собой жёсткий холодный пол. Но это совсем не помогает охладиться, напротив, меня снова окатывает волна жара. Щеки пылают, губы горят от прожигающего взгляда. Сердце… то и вовсе вышло из чата, оставив лишь тянущее чувство внизу живота и мурашки, разбегающиеся по телу.

Не выдерживаю засухи во рту и вновь облизываю губы. Не как призыв к действию, а просто как жизненная необходимость. Но, тем не менее, этот маневр становится спусковым крючком. С глухим рыком – точно Медведь! – Влад припадает к моему рту. Сначала просто напористо прижимается к губам, затем захватывает нижнюю и мягко сжимает.

Изо рта вылетает тихий стон. Боже, это на грани. Слишком мягко, слишком аккуратно, слишком хорошо. Еще одно едва уловимое движение губ и в его плену верхняя. Мамочка!

Приподнимаюсь на локтях, чтобы немного податься вперед и углубить поцелуй, но Влад пресекает эту инициативу. Снимает одну руку с моей талии и кладет ладонь мне под голову, уберегая от жесткой поверхности пола. Сам перемещается чуть вверх и захватывает все пространство надо мной. Теперь я в плену: в его руках, под ним, под прицелом.

Сердце вернулось и застучало во всех органах разом. Ещё одно лёгкое касание губ. И ещё. Я умираю. Точно. Это предсмертная агония, сейчас мозг прекратит свое функционирование, и в мир иной я захвачу только это последнее воспоминание – самый лучший поцелуй.

Кладу ладони на его широкие плечи, медленно путешествую к сильной шее, забираюсь пальцами под его футболку. Приоткрываю губы в надежде получить больше, кончиком языка очерчиваю его верхнюю губу, выпускаю стон, который рвется наружу. Но Влад тут же отшатывается.

Нависает надо мной, вперив мощные руки по бокам от моей головы. О, да, лучший ракурс, который может увидеть женщина. Обхватываю ладонями его бицепсы, или как там называют эти прокачанные банки на руках, и пытаюсь притянуть ближе к себе. Даже закидываю ноги ему на талию, чтоб не дать отстраниться. Чувствую себя маленькой обезьянкой, посягнувший на дерево баобаб.

– У тебя снова жар, – приглушенно говорит он и смотрит так… так, что градусы явно снова повышаются.

– Это от тебя… – боже, что я несу, в каких мыльных операх понабралась?

– Тогда стоит притормозить.

Влад с лёгкостью садится, освобождая себя из моего плена, и протягивает мне руку. Я жадно втягиваю воздух, только сейчас понимая, что почти не дышала все это время и, благодарно отвечая на протянутую руку, принимаю вертикальное положение. Щеки по-прежнему горят. Проверяю пучок на голове, не сбился ли, приличный ли вид. Поправляю футболку, бесстыдно задравшуюся до пупка. За всеми моими движениями следит мужчина напротив.

Он не нависает сверху, не давит своими габаритами, как еще минуту назад, а садится напротив, хмуро вглядываясь в мое лицо.

Все тело как-то разом ослабело. Опираюсь спиной на стоящий позади диван и закрываю глаза. Желудок по-прежнему выделывает кульбиты, пульс отдается в ушах, а кожа раскалена. Или это не из-за Медведя?

Большая шершавая ладонь ложится мне на лоб, и от неожиданности я распахиваю глаза.

– Ты вся горишь. Держи градусник, – протягивает термометр.

Его насупленные брови живут своей жизнью, честное слово. Пока взгляд мягкий и доброжелательный, они, как два разлученых в детстве близнеца, стремятся воссоединиться на переносице. Невольный смешок вырывается из меня дурацким фырканьем.

– Что смешного? – смотрит на меня изучающе.

– У меня точно жар, в голову приходят всякие глупости, – тихо говорю я. Приподнимаю руку и очерчиваю указательным пальцем одну мохнатую дугу. Влад дергается, но не отстраняется. – У вас в роду мексиканцев не было?

– Что?

– Кажется, у этих бровей есть прототип. Кало! Ну, вы понимаете, – хихикаю я.

– У тебя точно жар, – тяжело выдыхает Медведь. – Или брови – это твой личный фетиш?

– Не знаю, – грустно вздыхаю я. – Никогда раньше за собой такого не замечала!

Хочу всплеснуть руками, но выходит как-то вяло. Влад тянется к градуснику у меня подмышкой и одним ловким движением вытягивает его.

– Черт. Когда ты пила жаропонижающие?

– В шесть, – глаза снова начинают закрываться, откидываю голову назад на диван и прикрываю лицо сгибом локтя.

– Четыре часа всего… Забирайся в постель.

– Не могу. Хочу на ручки, – вытягиваю руки перед собой, словно отбитый зомби, и жалобно скулю, не открывая глаз.