Yako Darrell
Исповедь сумеречного беглеца

Исповедь сумеречного беглеца
Yako Darrel

Ты постоянно живешь на войне или война постоянно живет в тебе. В твою судьба вплетены жизни друзей и врагов. Ты в постоянных поисках любви, в гуще политических событий, которые часто меняют этот мир и не всегда в лучшую сторону. Это опасные, короткие и рваные цепочки взаимосвязанных приключений, определяющих твое поведение и самосознание. Ты любим, но одинок. Ты ищешь ту одну единственную, которая вернет тебя живым обратно к свету. Но сейчас, каждый день ты просыпаешься и живешь в сумеречном мире, ты его часть. Ты уже давно сумеречное животное, которое активно в основном в период сумерек и ночью. Твое поведение всегда хищническое. Ты особенно страшен при лунном свете или в пасмурный день. Ты всегда очень опасен и встреча с тобою не предвещает ничего хорошего. Но когда-нибудь ты вернешься домой и ждать тебя там будет твоя вечная любовь

Yako Darrel

Исповедь сумеречного беглеца

Том первый

Глава 1. Начало

Я никогда в жизни так не дрожал от холода и напряжения. Мерзкий, мелко моросящий, холодный дождь шел вторые сутки. Мое отяжелевшее от набухшей амуниции тело двигалось, по привычке, короткими и рваными перебежками по опавшим и гниющим листьям этого незнакомого мне леса.

Ну почему незнакомого, это я врал сам себе. Три месяца подготовки к операции, изучение снимков спутников, карт, разведданных и еще черт знает чего, и вот тебе результат я машинально, почти уверенно ориентируюсь на местности в тревожных сумерках быстро умирающего дня.

Все происходящее сейчас кажется мне сном. Хотя в своих снах, в последнее время, я почему-то постоянно становлюсь стариком и живу какой-то серой, незаметной и унылой жизнью. Эх, да, раньше были сны, которые были моей реальностью. Солнце, море, горячий, обжигающий ступни песок пляжа. Я флиртую с малознакомыми мне девчонками, целуюсь с ними в тени пальм под яркими звездами, купаюсь голышом в теплых водах Атлантики и отрываюсь безудержно в звенящих кабаках на волшебных Карибах.

А сейчас наяву, я, бросил свое уставшее от монотонного бега тело и мысленно рассматриваю его со стороны. В этот момент на меня смотрит звериным взглядом незнакомое мне лицо обтянутое тонкой, сухой, пергаментной кожей, забрызганное грязью и терпким, липким потом.

Это явно не я, а совершенно другой человек, завернутый, как прошлогодняя новогодняя конфета, в порванный и мокрый камуфляж, со сверлящими темноту безумно дикими глазами. Он прищурено рассматривает ускользающие тени ноябрьского вечера, бежит или медленно ползет по жидкой вонючей грязи, вскакивает, пропадает в низкорослых кустарниках, исчезает в тени вековых деревьев и снова бежит, и ползет. Мне, почему-то, кажется, что я его где-то видел, а может даже был с ним знаком, или же это просто совпадение, вызванное острым ощущением догоняющей тебя неизбежности.

Сумерки быстро сгущаются. Тяжелый осенний холод медленно неуклонно давит и заползает в мое порванное о колючие заросли дикой акации тело, дрожащее мелкой, до стука в ушах, рассыпчатой свинцовой дробью.

Я как молодой одинокий волк, тяжело и прерывиста дыша, монотонно и тихо ухожу от погони. Я сейчас живу где-то на окраинах моего сознания, растянутого в бесконечном времени, которое исчезает за горизонтом событий, но почему-то неуклонно возвращается, взывая воспаленный разум к бдительности.

Они гонятся за мной уже третий день, но пока безуспешно. Я хорошо обучен и умею уходить от любой погони, мотивирован смертью и поэтому сейчас готов убивать. Время, проведенное в армии, создало из меня дикого зверя. Долгими днями и ночами меня тренировали быть незаметным, руками рвать на кровавые куски мяса чужую плоть. Я умею вгрызаться в незащищенное горло острыми клыками зубов, вырывать нежную сонную артерию жертвы и бездушно смотреть, как жизнь неизбежно покидает тело, еще бьющееся еще в острых конвульсиях неотвратимой смерти.

Эти гребаные гоблины, навалились на меня всей своей сворой. Я их сорвал с цепей, которые держали их в теплых домах и кроватях подземелья и теперь, они, воя от ужаса и сбившись в затравленный рой , гонятся за мной по этому почерневшему от времени лесу.

Их разбудил взрыв и безумный огонь, которые ворвались ярким пламенем в спящую тишину военного склада и разметали его ко всем чертям, на все четыре стороны. Пожар жадно и неумело пожирал все живое и не живое вокруг. Огонь оседлал постройки частично уцелевших складов и сумеречное сонное небо. Он освещал окрестности своими пугливыми искрами и словно смеясь, отражался в каплях едкого осеннего дождя. Это было моим заданием и веселым днем рождения моего безумия, благословлённого одной многоцелевой миниатюрной миной и двумя килограммами взрывчатки С4.

А сейчас, иногда, где-то вдалеке, слышались визг и лай служебных и охотничьих собак, гортанные крики военных и полицейских, негромкие переклички охотников и еще сдавленные расстоянием голоса черт его знает кого. Где-то там, за линией горизонта, словно стая бешеных шакалов, натужно выли серены, оповещая округу незамысловатыми тяжелыми переливами, медленно затухающими в глубине ночи.

Они еще далеко. Сердце колотится нервными прыжками. Внезапно, с разгона, оно ударяет в верхнюю часть грудной клетки, которая разорвана в кровь дикими когтями озлобленных веток, разрывает ребра, пытается вырваться наружу, чтобы посмотреть в мои слезящиеся от ветра и помертвевшие от усталости глаза.

Мне надо найти какую-нибудь расщелину, рытвину, не знаю что. Я ищу, мне надо согреться, надо поспать и черт с ним, будь что будет потом.

Эта куча высохшего валежника в глубине оврага и холодный ручей полный заледеневшей ноябрьской воды станут моим убежищем на сегодня. Максимум на час, нет лучше на два. Я молча кукожусь от зыбкого холода и раздеваюсь догола, кого стесняться. Отложив разгрузку и оружие на валежник, медленно отжимаю одежду, натягиваю ее на замерзшее тело, приправленное запахом хвои и тягучей грязи. Мой любимый и дорогой Зиг, пистолет всех веков и народов, как говорил мой наставник в учебке. И только на тебя у меня сейчас вся надежда. Он молчит и тихо греется в моих руках. Я влюбленно прячу его и как ребёнка заботливо прижимаю к груди.

Мое временное жилье из колючего валежника, который пахнет перезрелым и заплесневевшим запахом хвои старой ели. Ели, сосны, ели. Да, точно, я не ел ничего последние двадцать шесть часов. Не об этом, надо думать не об этом. Не стесняйся обхвати себя руками и попробуй согреться и заснуть.

– Командир подъем тревога.

«Какая на хрен тревога, это у кого такое чувство юмора». Какая тревога спи давай…

Мне уже тепло, нега постепенно проникает в тело, убеждая его, что только она является его властелином. Мокрый и пресыщенный влагой воздух постепенно исчезает из моего сознания. Дождь, когда-то мерзкий и ненасытный, теперь шуршит по скрученным листьям. Он осторожно, исподтишка падает тяжелыми каплями на дымящийся паром камуфляж и растекается вместе со сном, убаюкивая мое помутневшее от усталости сознание. Тишина. А вот и кроличья нора.

Глава 2. Не все всегда становится явью

Она своим криком «Кей-Кей» сверлила мне мозг выклёвывала, разрывала, вытаскивала из моей черепной коробки его по кусочку, как плоть личинки жука короеда. Эта обнаглевшая тварь сейчас сидела на ветке валежника и практически орала мне в ухо.

Это была довольно большая птица, крупнее дрозда. В окраске ее оперения бросались в глаза ярко-рыжий хвост и черновато-бурая шапочка. Она чем-то напомнила мне синицу: постоянно перепрыгивала с ветки на ветку, долбила клювом пойманную добычу – личинку короеда, зажав ее умело пальцами своих ног и при этом сопровождая свои бессмысленные действия разнообразным щебетанием. Увидев, что я проснулся, она беспардонно и бесшумно перелетела на низкорослую сосну, и словно дразня меня распустила веером свой рыжий хвост.

Вот сейчас она мне точно напомнила мне мою ревнивую подругу Сабрину, которая даже не знала где я нахожусь в данный момент. Она думала, что я ее бросил в очередной раз и подлец улетел на Карибы тусоваться с местной красавицей Паулой и тремя ее двоюродными сестрами или подругами. Но как же она именно сейчас ошибалась!

Дай бог ей здоровья, этой гнусной птице. Если бы не она, все для меня закончилось, наверное, сейчас и скорее всего очень печально. Но теперь у меня появился шанс, который я скорее всего, нет, точно я его не упущу.

Они тихо стояли на краю оврага всматривались через приборы ночного видения в темноту сырого леса. Четыре черные бархатные тени, затянутые в легкоузнаваемую экипировку Лимесовского спецназа. Они поочередно снимали и протирали свои монобинокли ночного видения. Но эти игрушки теперь им мало помогали и были просто бесполезны, а сейчас просто они им мешали, как и вся та куча стрелкового хлама, которым они были обвешены до зубов. В сумерках «ночники» как мертвому припарки.

На грязном фоне наступающего утра выделялись своим особым видом две снайперские винтовки Республики Голем укутанные как малые дети в модный теперь модульный камуфляж. Итак, это были две группы снайперского прикрытия на основных направления моего отхода. Они не должны были ни под каким предлогом собираться вместе. Я не думаю, что они заблудились, им было просто насрать на приказы своих отцов командиров. Однако именно сейчас я стал для них самой большой ошибкой их жизни.

Еще в школе спецназа мы пересекались с бойцами снайперских групп. Это были хорошо подготовленные для стрельбы ребята, но только для стрельбы. Они никогда особо не выделялись высокоуровневой подготовкой для ближнего рукопашного, особенно ножевого боя. Да и зачем им это было надо. Когда ты с расстояния в километр можешь уложить три выстрела из пяти во врага за две секунды. Ты даришь своей жертве непрошенный подарок. Ты властелин времени, ты его владелец. Оно для тебя замедляется ударами твоего сердца, которые ты считаешь, от начала первого выстрела до конца третьего. Тот на которого ты охотишься все еще думает, что жив, но он уже мертв, просто ты об этом знаешь, а он нет. Он не догадывается, что третья последняя, контрольная пуля войдет в него аккурат еще до падения его бренного тела на землю. Ты Бог, от трех точных выстрелов еще никто и никогда не выживал.

И вот эти ангелы Ада собрались здесь на моей заповедной территории все вместе что бы исполнить свое предназначение и отслужить свою черную мессу за упокой моей души, но это мы еще посмотрим.

Утренние сумерки и густой туман, собравшиеся вместе на дне оврага так укутали окрестности, своим пуховым одеяло, что это лесное волшебство полностью скрыло и меня и кучу валежника в котором я затаился.

Я почти не дышал, осторожно быстро рваными глотками хватал воздух и очень медленно его выдыхал, чтобы мое дыхание не сыграло со мной злую шутку выдав паром мое местоположение.

Сейчас моя борьба с кучей валежника напоминала детскую игру «разбери пирамидку». Когда следующий мой шаг, любое движение моей руки могли стать для меня последними. Я осторожно разобрал завалившую меня часть мусора и веток и вот мое тело выбиралось на божий свет и смешавшись с грязью уже двигалось в сторону моих противников.

Осторожно ползком, как черный тайпан я проскользнул в нишу под уступом, над котором стояли спецназовцы. Я отчетливо слышал их голоса и уже смог различать тихие команды, отдаваемые приземистым лейтенантом.

– Сержант заканчивай курить, время!

– И слушай меня…

– Значит так, мы с моим вторым номером оборудуем позицию чуть левее этого места, для контроля перехода им оврага.

– Ты со своим вторым номером возьмешь чуть правее, метров через сто выйдешь на другую сторону оврага и оборудуешь позицию там.

– Ориентир вон та высокая сосна, не эта, дебил, а вон та правее.

– С этого момента до окончания операции радиомолчание.

– Я сам свами свяжусь…

Всем все понятно?

– Так точно господин лейтенант позиция через сто метров на вершине этого оврага, ориентир сосна и радиомолчание.

– Ну мы пошли?

– Да идите вы уже и да, Сержант, не вздумай там курить, говорят, что у нашей цели очень острый нюх.

– Он что собака? – хохотнул кто-то

– Он волк для тебя идиот…
Новости
Библиотека
Обратная связь
Поиск