Пансионат (не)благородных девиц. Только моя

— И правда, мелкий божок, — проворчала Дита, оглядваясь. — Странно, а в Пантеоне он всегда такой щёголь, в своих фраках восемнадцатого века. Люблю этот стиль.

— Вот ему и достался замок оттуда же, — хмыкнула Линн. — Вероятно, ему поклонялся какой-нибудь горец в Шотландии или Ирландии.

— Ну, судя по тому, что Тони здесь, поклонялись ему долго. Ладно, что рассуждать, пойдём, я уже до костей продрогла.

Пустынный холл встретил тишиной и запахом сырости. Массивная каменная лестница уводила на второй этаж, немного потёртый, но в целом элегантный ковёр скрывал ступени.

— Тони! — звонко крикнула Дита, и её голос отразился от цветных витражей и стен. — Это Дита и Линн! Ты дома?

Дальняя дверь, почти подпирающая потолок, со скрипом отворилась, и навстречу вышел высушенный, но не лишённый достоинства мужчина в бордовой ливрее.

— Господин примет вас в кабинете, — чопорно сказал он и с поклоном распахнул дверь шире.

— Какие церемонии, — фыркнула Линн, вспомнив сонм своих слуг и залитый солнцем дворец.

В кабинете было тепло, шумно трещал большой, во всю стену, камин, высокие кожаные кресла, придвинутые к огню, так и манили в них опуститься.

— Ну надо же, — Тони появился спустя минуту, богини даже не успели согреться, — какая честь, сами богини любви, красоты и юности пожаловали. Чем обязан?

— Думаю, ты знаешь, — промурлыкала Линн, томно изогнувшись, позволяя плащу спуститься с плеча. — Хотим расспросить тебя о сете-паи, которую привёз Сакумо.

— Боишься, что она отберёт твоего мужа? — усмехнулся Тони, плеснул в стакан виски и посмотрел на них. — Могу предложить вам что-нибудь выпить?

— Вина, пожалуй, — милостиво согласилась Дита.

Линн молча кивнула, присматриваясь к Тони. Высокий, мускулистый, с широкими плечами и крепкой шеей — полная противоположность худощавому Сакумо. Волосы тёмные, а глаза, как и осталось в её памяти, пронзительно голубые, васильковые. Только холодные. Под правым глазом небольшая родинка, так и приковывает взгляд. Да, Тони был хорош и отлично знал, как привлекателен в белой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы. Закатанные по локоть рукава обнажали загорелые руки, длинные пальцы приковывали взгляд. Линн улыбнулась про себя — желание вернуться к мужу не означает её верности и наличия каких-либо чувств. А этот жеребчик ещё не разу не побывал в её стойле. Так почему бы не совместить приятное с полезным?.. Осталось только выпроводить Диту, свою функцию она уже выполнила.

Плавно поднявшись, Линн оставила плащ в кресле и, улыбаясь, подошла к Тони. Потянулась к бокалу и ненароком коснулась его пальцев, проведя от костяшек к самым кончикам. Склонила глаза к вину, но тут же стрельнула сквозь ресницы, пряча улыбку в бокале.

— Я не боюсь, что она уведёт Сакумо, — бархатным, нежным голосом проворковала Линн. — Мне, откровенно говоря, плевать на его жизнь и предпочтения. Плевать уже много, много лет. Но, — она сделала паузу и взяла второй бокал для Диты, — никто ведь не отменял простой женский интерес, правда?

— Женский интерес? — Тони усмехнулся, впервые получив возможность разглядеть её так близко: до этого мог лишь наблюдать издалека, боясь подойти, чтобы не быть осмеянным. Янтарный блеск глаз, золотые локоны, даже с виду мягкие, упругая грудь — глубокий вырез декольте почти целомудренно прикрывает прозрачная газовая ткань. Линн не была сексуальна, она просто была сексом во всех его проявлениях. Её тонкий пальчик обвёл край бокала по кругу, соскользнул в вино. Поднеся палец к губам, Линн облизнула его, втянула в рот и прикрыла глаза.

— Просто представь себя на моём месте. Если бы за тысячу лет твоя жена ни разу ни с кем не была, неужели ты бы не захотел узнать, что за мужчина вдруг появился в её доме?

— Сакумо не монах, Линн, — тихо рассмеялся Тони. — Или ты забыла, где он провёл последние триста лет?

— Это другое, — Линн снова пожала плечом и отвернулась, направляясь к Дите. Взгляд Тони невольно прошёлся от её обнажённой шеи по спине, задержался на округлых бёдрах. Удивить красотой его было сложно, но в Линн жило что-то ещё, что-то необузданное, дикое, то, что будило голую похоть. Перед глазами вспыхнула Кэрри: беспомощная, принадлежавшая только ему, и между ног тут же стало жарко. Да, Линн определённо могла дать больше, но Кэрри он всё же заберёт. И кто знает, может, Линн ему в этом поможет?..

— Так кто она? — недовольно напомнила о себе Дита, демонстративно поморщив нос — ей было холодно, а флирт Линн вызывал скуку.

— Забавная. — Тони задумчиво улыбнулся. — С характером, в меру дерзкая. И горячая.

— Будто кого-то можно этим удивить, — хмыкнула Линн и залпом осушила бокал.

— Нельзя, — согласился Тони. — И, поверь, у нас таких достаточно. Но сете-паи особенные, тебе ли не знать.

— Для меня ничего особенного, — зевнула Дита. — Это что, всё, что ты можешь нам о ней рассказать?

— Думаю, тебе надо увидеть её лично. Больше мне добавить нечего.

— Тогда, Линн, давай вернёмся. Тут так холодно… и сегодня в Пантеоне обещали шоу дриад.

— Возвращайся одна, — улыбнулась Линн, радуясь, что так быстро отделалась от Диты. У той и вопросов не возникнет, почему она решила остаться — и так всё понятно. Но Линн чувствовала: Тони так же не хочет откровенничать перед Дитой, но готов открыться ей.

— Как скажешь, — Дита поднялась и поправила плащ. Хитро подмигнула: — Не буду вам мешать.

— Значит, тебе всё равно? — насмешливо уточнил Тони, когда они остались одни. Подхватив бутылку, он подошёл к сидящей в кресле Линн и опустился на подлокотник, нависая над ней.

— А что, незаметно? — она протянула бокал, не протестуя против того, что вместо вина в него полилось виски.

— Думаю, ты вне себя от злости. — Тони улыбнулся, наполнил свой стакан и поставил бутылку на пол. Положил свободную руку на спинку кресла над головой Линн и склонился к ней, обдавая тёплым дыханием щёку. Стекло с тихим звоном соприкоснулось, лёгкие заполнил цветочный аромат, исходящий от её тела.

— Ты прав, — Линн вдруг поняла, что перед ним лучше держать карты раскрытыми, но не до конца, сохранив в рукаве пару козырей. — Я хочу выгнать эту шваль из своего дома. Говорят, ты хочешь забрать её? Забирай, я помогу.

— Даже так? — Тони допил виски, отставил стакан и вдруг положил ладон на её грудь, поглаживая кончиками пальцев выступающие полушария и осторожно сдвигая в стороны тонкую ткань. — Откуда такая щедрость?

— Ты ведь хочешь её, — прошептала Линн, откидывая голову на спинку кресла и прикрывая глаза. — Думаю, ты тоже сейчас в ярости, Тони.

Его рука задержалась у края декольте и свободно нырнула под ткань, высвободила груди, сначала одну, затем вторую.

— Не представляешь, в какой, — прошептал он, обводя сосок большим пальцем. Вдруг его пальцы сжались на нежной коже, больно оттянули, и Линн тут же распахнула глаза. Но вместо возмущения, её зрачки расширились, а дыхание участилось.

— Думаю, мы сможем найти выход нашей ярости, — ответила она, поворачиваясь и кладя ладонь на его пах. Пальцы плотно обхватили начинающий твердеть член. Линн сделала глоток, облизнула губы и завозилась с ремнём его брюк, но Тони вдруг накрыл её руку и хищно улыбнулся.

— Лучше поднимемся в спальню, там удобнее. И, — он рывком поднял её, склонился к уху, — гораздо больше способов выместить злость.

Линн выгнулась, обнажённые соски потёрлись о его рубашку, тело пронзило предвкушение. Давно никто её не удивлял, может, сейчас её ждёт что-то на самом деле интересное?

Глава 6

Бесцельно бродя по дому, Кэрри почти не обращала внимание на окружающую красоту и строгость. Ничего лишнего, ровные геометрические линии, орхидеи в высоких вазах, запах воска, которым натирают полы, и едва заметный аромат благовоний — всё больше складывалось впечатление, что она в музее, а не в жилом доме. Кэрри пыталась представить, смогла бы она чувствовать себя по-настоящему своей, смогла бы привыкнуть к тишине, застывшей красоте и неумолчному шуму водопадов, звенящих где-то в зелёных зарослях? Здесь всё было чужим, и Кэрри чувствовала себя рыбкой, которую забрали из разноцветного кораллового рифа и посадили в пустой аквариум. Тоска усугублялась словами Линн, её открытым желанием вернуться к мужу и угрозами, завуалированными, но достаточно прозрачными, чтобы можно было просто так от них отмахнуться. С каким удовольствием Кэрри вернулась бы сейчас в пансионат! Пусть лучше уроки с Коксом и Коннором, чем сидеть здесь, глядя на идеальные линии сада, смотреть на то, как резвятся красные карпы в прозрачном ручье и чувствовать себя невероятно одинокой.

— Госпожа, может, вы желаете чем-нибудь заняться? Могу предложить вышивание, рисование, может, вы играете на каких-нибудь инструментах?

Вышивка и рисование, отлично. Это же просто мечта любой современной девушки, ещё бы почитать предложили! Кэрри подавила раздражённый вдох, подумав, что такими темпами она очень скоро превратится в призрак самой себя, унылый и молчаливый.

— Скажи, а почему госпожа не живёт здесь?

Юми смутилась, раздумывая, как ответить. Господин не запретил говорить о ней, но он вообще не ограничил тему общения с этой девушкой.

— Она не живёт с господином уже много лет, — осторожно заговорила Юми. — Когда-то давно они действительно были вместе, но их разрыв произошёл задолго до моего рождения. Простите, госпожа, но я не имею права повторять слухи, потому что не знаю, где в них правда, а где нет.

Но Кэрри этого было достаточно: значит, она верно угадала, когда поняла, что Линн хочет вернуться сюда, потому что привыкла считать Сакумо своей собственностью. И значит, он не хотел её вернуть посредством Кэрри. От этого на душе стало значительно легче, а ещё затрепетало что-то невесомое, воздушное: тогда по какой же причине он выбрал её? Если действительно никогда не приводил женщин, кроме Линн, в свой дом? Значит ли это, что она особенная, или же ему просто наскучило собственное одиночество, а Кэрри подвернулась под руку в удобный момент? Что-то подсказывало, что в ближайшее время Сакумо явно не станет обсуждать с ней причины. Но ей отчаянно хотелось докопаться до истины и попытаться узнать его получше.

— Юми, а в доме есть изображения господина из тех времён, когда он ещё жил на Земле?

— Конечно. — Юми поспешно кивнула, радуясь, что расспросов про Линн больше не было. — Я провожу вас. Правда, господин редко вспоминает о том времени. Наверное, ему больно об этом думать.

Если бы я была могущественным богом, а потом пришла в забвение, мне тоже было бы тяжело и больно вспоминать, — невольно подумала Кэрри, шагая за служанкой. Они прошли через внутренний двор, миновали сад и оказались на берегу озера, появившегося так внезапно, что Кэрри не смогла сдержать удивлённый вздох. Ровная гладь была покрыта крупнымирозовыми лотосами, и к центру озера уходил длинный мостик с резными перилами, заканчивавшийся беседкой с закруглённой крышей. Видно было, как трепещут белоснежные полотнища, скрывавшие внутреннее убранство беседки. Кэрри отчаянно захотелось оказаться там, но сейчас она послушно прошла за Юми к стене из зелёного, сочного бамбука, за которой угадывались очертания очередного дома.

Мощённая крупными гладкими камнями дорога вела прямо к нему, и вскоре зелень расступилась, открывая вид на строение, больше напоминавшее старинный храм. Дерево, из которого он был построен, потемнело от времени. Вдоль дороги, ведшей к ступеням, висели разноцветные фонарики и трепыхались ленты с неизвестными письменами, а прямо у входа стояла каменная чаша с водой.

— Я подожду вас здесь, госпожа, — тихо сказала Юми, поклонившись. Кэрри кивнула — странное, почти благоговейное чувство охватило всё её существо, перехватило дыхание. Она разулась и толкнула дверь, из храма потянуло вездесущими благовониями. Внутри царил полумрак, свет падал сквозь окна, расположенные под потолком и больше похожие на бойницы. Помещение было пустым, только алтарь в самом конце притягивал взгляд. Над ним возвышалась мраморная статуя воина, облачённого в малахитовые доспехи. В одной руке он держал меч, а вторая тянулась за спину за вторым, чья рукоять торчала из-за плеча. Мастерски выполненная фигура дышала силой и холодной яростью, от которой мурашки бежали по спине. Хотелось упасть перед ней на колени и молить о пощаде, и в то же время просить позволения коснуться носков сапог и мечтать об улыбке.

Проглотив внезапно выросший в горле комок, Кэрри с трудом отвела глаза от статуи Сакумо и едва не вскрикнула — он смотрел на неё из угла. Пара секунд ушла на то, чтобы осознать — это картина. Большая картина, занимающая почти всю стену. Ноги почти не слушались, превратившись в две деревяшки, когда Кэрри медленно подошла к ней, пытаясь рассмотреть всё и сразу. Поле боя, кроваво-чёрное, и в центре — Сакумо. Его глаза сверкали и в них плясали багровые отсветы. Растрепавшиеся волосы шевелил ветер, пальцы крепко сжимали окровавленные мечи, а на губах играла холодная, торжествующая улыбка. Картина была такой реалистичной, что Кэрри казалось — прикоснись к его щеке и сможешь стереть капли чужой крови с белой кожи.

Только сейчас до неё начало доходить, что бог — это не пустой звук. Что это история, которая для него была реальностью. Что Сакумо на самом деле очень опасный и очень закрытый. И что когда-то его боялась половина мира, и боялась заслуженно. Насколько можно скучать по такому прошлому, как сильно нужно хотеть удержать его, хотя бы здесь, в воспоминаниях и небольшом клочке земли, на котором теперь стоит его дом?.. Сейчас Кэрри отчётливо осознала, что понимает его желание удержать привычное прошлое. Да, телевизор в подобном доме точно смотрелся бы дико, а интернет и вовсе был из другой эпохи.

Оглушёная мыслями, Кэрри покинула храм, не глядя на Юми. От того, что Сакумо стал понятнее, он совершенно не стал ближе. И как такая, как она, вообще может заинтересовать такого, как он? Кэрри и раньше не задумывалась особо о том, чтобы его покорить, теперь же даже мысли об этом звучали смехотворно. Линн права, единственное, на что она годиться — греть в постели. Но сейчас даже этого дать не может. Как быстро он поймёт, что всё это было ошибкой? Как быстро откажется от неё? Оставив Юми на берегу, Кэрри медленно побрела по мосту к беседке, не обращая внимания на ветер, трепавший полы её юкаты. Сейчас она чувствовала себя древней японской принцессой, которая предназначена великому самураю, только этот воин берёт её в жёны ради детей, а не ради того, чтобы сделать счастливой. Кэрри никогда не задумывалась о детях, но сейчас вдруг представила черноволосого мальчика, отчаянно желающего походить на отца. Упрямого, смелого, красивого. Задумчивая улыбка скользнула по губам. Интересно, могут ли боги иметь детей?..

В беседке стояли два низких длинных дивана, покрытые плоскими шелковыми подушками. Между диванами — низкий столик, и больше ничего. Ветер неспешно шевелил ткань, скрывающую озеро, и Кэрри отодвинула её в сторону и облокотилась о перила, залюбовавшись лотосами.

— Юми сказала, ты была в храме, — зазвучал тихий голос за спиной. Сердце тут же подскочило в горло, Кэрри резко обернулась. После того, как увидела его другим, в истинном обличье, было слишком сложно видеть в нём профессора из пансионата. Этот Сакумо был другим, теперь Кэрри могла понять свою первую реакцию на него — страх. Безотчётный и неконтролируемый. И в то же время к страху примешивалась тайная гордость за то, что он выбрал её. Пусть ненадолго, но всё же из всех он выбрал именно её.

— Я хотела узнать тебя лучше, — тихо призналась она, стараясь не смотреть так жадно, будто не видела сто лет, не меньше. Будто они не расстались утром, не провели всю ночь в одной кровати.

— И как тебе то, что ты узнала? — он склонил голову набок, ожидая ответа и не спеша приближаться. В тёмно-сером кимоно и чёрных штанах, выглядывающих в прорези, с гладко зачёсанными волосами и чёрными, глубокими глазами он казался тем богом с картины.

— Это… странно, — вздохнула Кэрри, пытаясь быть предельно честной. — Ты был очень жестоким богом, да?

— Да, — ровно ответил он, сделав маленький шажок навстречу. — Тебя это пугает?

— Отчасти. — Кэрри невольно облизнула пересохшие губы. — Ты мог бы быть жестоким… со мной?

— Зачем? — казалось, Сакумо искренне удивился. — Я никогда не обижал женщин. Только если они были воинами, ведь на войне нет пола.

— И как много женщин мечтали быть рядом, когда тебе поклонялись?

— Немало, — скупо ответил Сакумо. — Когда ты молод и только-только начинаешь сознавать свою власть, устоять перед соблазном сложно. Да и нет необходимости. Мне некому было хранить верность, поэтому в моей постели очень часто оказывались те, кто хотел себе частичку бога.

— А потом появилась Линн, — подытожила Кэрри. Сакумо подошёл к ней так близко, что тепло его тела обожгло сквозь ткань.

— Да, — спокойно проговорил Сакумо, кладя руки на её талию и задумчиво поглаживая рёбра большими пальцами. — Тогда я верил, что это навсегда.

— Она приезжала сегодня. Сказала, что если захочет, может вернуть тебя в любой момент. — Кэрри не знала, зачем говорит это. Возможно, ей хотелось, чтобы он начал убеждать в обратном. Хотелось, чтобы он сказал что-то вроде «у меня теперь есть ты». Но Сакумо молчал, глядя поверх её плеча на озеро.

— Я не вещь, — сказал наконец так спокойно, что Кэрри невольно скрипнула зубами — как можно быть таким холодным?!

— Ты сильно её любил? Прости, что спрашиваю, но, согласись, я имею право на любопытство.

— Да, Кэрри, — он снова посмотрел на неё, — я сильно её любил. И знаю, что ты, вероятно, хотела бы услышать, что теперь я люблю тебя, но это не так.

— Было бы странно это услышать, — мягко улыбнулась она. Отчаянно хотелось положить руки ему на грудь, почувствовать биение его сердца. Просто обнять и вдохнуть его запах, почувствовать тепло, почувствовать, что она кому-то нужна. Что она здесь не одна. Но Кэрри не могла решиться и сделать это: слишком интимным вышел бы подобный жест. Что бы Сакумо ни говорил, она всё ещё не могла привыкнуть к тому, что сейчас он её мужчина. И плевать на какие-то правила и время, которое у них есть — надо просто поверить, что сейчас он принадлежит только ей. Не Линн с их общим прошлым, а ей, Кэрри, обычной смертной девушке с более чем фривольным и распущенным поведением, попавшей в пансионат, чтобы там вести себя не менее распущенно, хоть и следуя правилам.

— Ты мне нравишься, — снова заговорил Сакумо, вынуждая поднять на него глаза. — Это правда, не вижу смысла скрывать. Я бы хотел понять, чем именно ты меня привлекла, но пока не могу. Этого достаточно?

— Более чем. — Кэрри улыбнулась и привстала на носочки, нежно коснувшись его губ. — Ты мне тоже нравишься, Сакумо.

— Надо же, — он усмехнулся, возвращая поцелуй, — совсем недавно ты говорила, что я никак тебя не привлекаю и не возбуждаю.

Кэрри невольно вспомнила тот, бывший теперь очень далёким, разговор в заснеженном саду в пансионате. Да, тогда Сакумо напугал до колик, хотя уже тогда он был честен и сказал, что хочет забрать к себе.

— Я не хочу себя обманывать, — Кэрри наконец позволила своим рукам обвиться вокруг его шеи. — Ты привлекателен, но нравишься мне не из-за этого. И я тоже пока не могу понять, чем именно ты меня привлекаешь.

— Спасибо за честность, — неожиданно серьёзно сказал Сакумо. — Я не жду от тебя любви, но хочу, чтобы ты знала: для меня очень важна верность. Сейчас мы никуда не выходим, но вскоре это изменится, и я не хочу, чтобы ты развлекалась с другими мужчинами, пока мы вместе.

— За кого ты меня принимаешь? — моментально взвилась Кэрри и попыталась вырваться из его крепких объятий. — Думаешь, всё, чего я хочу — раздвинуть перед кем-нибудь ноги?

— Я могу читать чужие мысли. — Сакумо явно не собирался выпускать её из рук. — В нашем мире много соблазнов, которым очень легко поддаться. Поэтому я тебя предупреждаю: если ты хотя бы раз изменишь мне, всё будет кончено в тот же миг. Больше мы эту тему обсуждать не будем, надеюсь, ты меня услышала.

— Не могу поверить, что ты думаешь обо мне так, — горько прошептала Кэрри.

— Я думаю так обо всех женщинах. — Он приподнял её за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. Кэрри смотрела, как Сакумо медленно склоняется к губам, но не могла найти в груди и малой толики тех эмоций, что бушевали внутри всего минуту назад. Словно всё заледенело от обиды. Да, они не муж и жена, даже не пара в привычном понятии этого слова, но вот так, просто сказать, что она может и, что немаловажно, будет хотеть ему изменить… Она ответила машинально. Шевельнулись губы, приоткрылись, впуская его язык. Поцелуй был мягким, почти нежным, будто извиняющимся, но в то же время явно говорящим, что сейчас она принадлежит только ему. Дрожь невольно пробежала под кожей, Кэрри слабо выдохнула, потянулась навстречу. Да, она принадлежит ему, но стать ближе даже пытаться не будет, ведь ясно, что ему это не нужно. А сама Кэрри не хочет потом собирать себя по частям, после того, как внезапно влюбится, а потом он её бросит.

— Ты не здесь, — прошептал он в её губы, осыпая короткими, влажными поцелуями.

Кэрри и рада была бы отдаться на волю его губ, снова почувствовать трепет и восторг от того, что он — это он, что она рядом. Но неприятный осадок от его слов и уверенность в её доступности лежали на душе грудой камней. Меж тем Сакумо успел увлечь её к дивану и теперь усадил на колени, неторопливо целуя шею, проводя губами по коже от мочки уха к ключице. Кэрри машинально обняла его, всё ещё слишком погружённая в себя и свои мысли, чтобы чувствовать хоть что-то. Его рука скользнула под юкату, ладонь медленно поднялась от колена к бедру, мягко погладила нежную кожу на внутренней стороне. Поцелуи становились более жадными, требовательными. Юката съехала с плеча, обнажила грудь в гладком шелковом бюстгальтере, и губы тут же накрыли сосок сквозь ткань. Кэрри наконец очнулась, ахнула, невольно вцепившись в его плечи, и распахнула глаза.

— Подожди, — выдохнула нервно, — мы не можем заниматься сексом здесь.

— Почему? — неразборчиво пробормотал Сакумо, освободив грудь от одежды и наконец коснувшись кончиком языка чувствительной ореолы. — Или, — он поднял на неё глаза, — ты не хочешь? — Его рука, поглаживающая кромку трусиков, остановилась. — Если это так, скажи. Я уже говорил, что могу подождать, если ты не готова после всего, что случилось с Тони…

— Нет, — Кэрри прикусила губу, стараясь удержаться и не прикрыть глаза, не толкнуться в его горячую ладонь, прожигающую между ног, даже когда не двигается. — Просто нас могут увидеть…

— Кто? — казалось, Сакумо это рассмешило. — Слуги? Какое мне дело до того, что они смотрят?

— Но мне есть, — слабо запротестовала Кэрри, когда его пальцы на её промежности пришли в движение, выводя круги на трусиках.

— Ты придаёшь слишком большое значение незначительным вещам, — усмехнулся Сакумо и потянул пояс на её талии. Распахнув юкату, обжёг взглядом и тут же потянулся к застёжке бюстгальтера на спине.

— Я… я так не могу. — В противовес словам, Кэрри начала распутывать его пояс, рванула ткань кимоно в стороны, обнажая плечи и грудь, принимаясь гладить, безостановочно, жадно, повторять путь рук губами.

— Кэрри, — прошептал Сакумо, одной рукой рванув трусики вниз, к коленям, — не надо говорить мне о твоей стыдливости. Не после того, как ты прошла два с половиной курса в пансионате, м?

И снова ледяной душ сдёрнул дымку возбуждения, окунув в неприглядную реальность. Кэрри зажмурилась, тяжело вздохнула, пытаясь сдержать слёзы — действительно, перед кем ей разыгрывать скромность? И даже если она правда чувствует то, о чём сейчас говорит, если правда стыдится того, что слуги могут увидеть их сплетённые в объятии обнаженные тела, Сакумо никогда не поверит. Потому что видел её под другими мужчинами, слышал её порочные стоны удовольствия, знал, как и сколько раз её наказывали. О каком добром имени, о каком особенном отношении с его стороны можно говорить, с таким-то прошлым?

Вздохнув, Кэрри смирилась. Проглотила горький комок, сама потянулась к его губам. Если она здесь ради одного, то хотя бы это будет делать хорошо, а подумать, оплакать свою репутацию, которую уже никогда не восстановить и не обелить, она сможет позже.

Откинувшись на подушки, Кэрри широко развела ноги, сквозь ресницы наблюдая, как спешно он избавляется от одежды. Он её хотел, и это было единственным честным, что могло быть между ними. Опустившись сверху, Сакумо повёл пальцами про влажным губам, осторожно проникая внутрь, и Кэрри показалось, что он слишком пристально следит за её реакцией, словно ждёт, что она отпрянет, зажмётся. Но подобного желания не пришло, быть может, потому что обстановка слишком сильно отличалась от кошмарных воспоминаний с Тони, а может, потому что сейчас Сакумо умело отвлекал, постоянно целуя, поглаживая неспешно, распаляя. Дыхание Кэрри сбилось, она начала отвечать с не меньшим жаром, нетерпеливо ёрзая бёдрами, пытаясь насадиться на пальцы глубже, резче.