Григорий Лерин
Сказки Индийского океана

Сказки Индийского океана
Григорий Лерин

Все смешалось в этом плавучем доме: языки и религии, обычаи и менталитеты. Арабский теплоход «Аль-Нахла» перевозит живых баранов из Австралии в страны Аравийского полуострова. На нем работает экипаж: русские моряки – настоящие профессионалы, но никогда раньше не имевшие дело с таким необычным грузом, и сирийские парни, знающие о баранах все, но совершенно не сведущие в морских делах. Старое судно полно загадок, но о самой удивительной загадке из всего экипажа знает лишь один. Это совсем юный матрос Серега Курганов. Ведь каждую ночь к нему в каюту приходит грустная девушка с влажными волосами, умеющая разговаривать мысленно. Она словно появляется из шороха океана, из рассеянного сияния звезд. Поначалу Серега пытается выяснить ее тайну, но очень скоро осознает, что это не так уж важно. Главное, чтобы девушка-сон приходила снова и снова.

Григорий Лерин

Сказки Индийского океана

Пролог, или Откровения Сказочника

Сказки рассказывают не только детишкам, но и взрослым. Разница в том, что взрослых не спрашивают, какую сказку им рассказать перед сном. Какие-то дяди и тети, считающие себя еще более взрослыми лишь потому, что живут внутри телевизора, а не снаружи, решают это сами. Но основной принцип остается тот же: добрую сказку рассказывают, чтобы убаюкать, страшную – чтобы напугать. В зависимости от текущего состояния экономики и общественного сознания.

Взрослые такие сказки обреченно слушают, но не любят. Им, как и малым детям, хочется чего-нибудь неведомого, чудесного. То есть, экзотики. И желательно не из компетентных источников, а от очевидцев. Но очевидцы, как правило, народ скрытный. В отличие от телевизора, их нужно разговорить.

При этом доподлинно известно, что девяносто процентов залежей мировой экзотики находится в морях, океанах и узкой полосе прилегающих территорий, и лишь десять процентов остается на горы, пустыни, массажные салоны и банковские счета. Вот и спросите моряка – пусть расскажет!

Только не просто так: «Эй, моряк, ты слишком долго плавал! Давай маханем по сотке, а потом расскажи чего-нибудь!». А то он начнет бубнить что-то маловразумительное про вахты шесть через шесть, про качку с амплитудой тридцать градусов за пять секунд, про аэропорт «Шереметьево», прилетев в который с контракта, сразу осознаешь, что совершенно напрасно полгода скучал по родине. Побубнит-побубнит, а потом, вообще, замолчит на полуслове и набычится. И уже ни слова не вытянешь, хоть пинай его в печень горнолыжным ботинком.

Нет, вы уж потерпите до третьей. Перед тем, как третью стопку приговорить, он возденет глаза к потолку и беззвучно зашевелит губами, потому что пить вслух с береговыми за тех, кто в море, это все равно, что с политиками за тех, кто на пенсии. Тосты активно произносятся, но гармонии не возникает. Так вот, не упустите момент и попытайтесь эту гармонию создать. Без пафоса, без восклицательных знаков, тихо, душевно: «Давай-ка, старик, за тех, кто в море». А как хлопнет и выдохнет, так же тихо и доверительно: «А что, правду говорят, что Баб-эль-Мандебский пролив в честь Бабэльмандеба назвали?».

Тут у него глаза загорятся, наполнятся живым интересом к вам, столу и чужой жене напротив. И в ответ небрежно: «Да что там Баб-эль-Мандеб, старик! Вот шли мы как-то через пролив Дрейка, с Амазонки в Китай с сушеными обезьяньими деснами инбалк[1 - in bulk (англ) – груз навалом]…»

Интригует? Еще как! И главное, сказал бы, что в Штаты или в Европу, сразу бы возникли вопросы, сомнения, недоверие. Действительно, а на кой черт тем же европейцам обезьяньи десны? Улыбаться ими, что ли? А в Китай – тут без дискуссий. Страна загадочная, умом непонятная – им надо.

И все – понеслось: внимайте, впитывайте, изумляйтесь. Он вам такого расскажет, такого вотрет, такого навешает! Но самое удивительное, что четыре пятых всех этих абсолютно невероятных историй – чистая правда, и события, которые не вместились бы и в две обычные человеческие жизни, в море происходят в течение одного рейса. Да и оставшаяся пятая часть – вовсе не ложь, а сказки. Сказки для взрослых про неведомое и чудесное.

Так что давайте. За тех, кто в море.

Им и посвящается. Живым и мертвым.

Часть первая. Волшебная лампа Хасана

1

Когда Басаева подняли наверх, он уже не дышал. Арабы осторожно положили его на серый лист фанеры и отступили в сторону. Над Басаевым склонился Дядечка и трясущимися руками стал прилаживать к обрамленным усами и бородой посиневшим губам кислородную маску.

Рядом надсадно кашлял Хаттаб. С ним возились недолго, минут пять. А может, всего минуту – кто там на часы смотрел? Навалились, намяли грудь, накачали кислородом, и он очухался, захлопал мутными глазами. Хаттаба укрыли одеялами и оставили на попечение Абдуллы. Теперь таким же способом пытались оживить Басаева.

Арабы стайкой перепуганных птиц расселись по ограждениям, со страхом и любопытством поглядывая то на худенькое, бледное тело товарища, то на Яхью, который что-то шептал, повернувшись к солнцу.

А солнце падало, стремительно и почти вертикально падало в море, день уходил, и вместе с ним уходил Басаев, и был этот Басаев совсем не тот, которого не жалко, и, в отличие от того, никак не хотел воскресать.

Боцман Валера взгромоздился на Басаева верхом, его плечи мерно вздымались и опускались. Суровое лицо Шварценеггера с актуально-оптимистичным тезисом: «I’ll be back» на его рабочей майке быстро темнело, напитывалось потом. Справа примостился Дядечка. Одной рукой он прижимал к лицу Басаева кислородную маску, другой давил резиновую грушу. Слева на корточках сидел Колька. Сначала он поддерживал Басаева за спину и запрокидывал его голову назад, пока кто-то не догадался принести с кормы спасательный круг. Круг подсунули под плечи, и теперь Колька просто сидел рядом, монотонно повторяя: «Валера, давай сменю… Валера, давай сменю…» А боцман, задыхаясь, так же монотонно отвечал: «Сейчас, погоди… Давай, Басаев, дыши… Сейчас, погоди… Давай, Басаев…»

Слышал ли их Басаев – маленький, кривоногий улыбчивый сириец, поплатившийся за бороду и легкое сходство незаслуженно непочетным прозвищем? Наверное, слышал, но не здесь, а где-то там, на пути к Аллаху и даже пытался ответить. На его шее периодически вздувалась синяя трепещущая жилка, пульсировала пару секунд и снова опадала, замирала.

Сверху, с крыла мостика[2 - Крыло мостика – продолжение палубы навигационного мостика за пределы рубки, наружная площадка, служащая для увеличения обзора.] донесся голос чифа[3 - Чиф (от Chief Officer, англ.) – старший помощник капитана.]:

– Валера, ну что? Викторыч, давай на мостик, я спускаюсь!

Дядечка покрутил головой по сторонам, увидел за спиной Серегу и протянул ему маску с резиновой грушей и трехлитровым кислородным баллоном. Как обычно, он был рад соскочить, отвалить в сторону, хотя лечить экипаж на судне как раз его, второго штурмана, прописная обязанность.

Серега растеряно опустился на колени рядом с боцманом.

– Не дышит, – устало прохрипел Валера, не переставая вдавливать в грудь Басаева широкие ладони. – Вроде бы, хочет, но не дышит никак.

Серега протянул руку и раздвинул пальцами посиневшие губы Басаева. Оба увидели язык, герметичной прокладкой расплющенный между сжатыми судорогой зубами.

– Колек, рви на нем пасть! – заорал боцман. – Студент, помогай!

Колька с Серегой вцепились Басаеву в лицо, пытаясь разжать челюсти.

– Яхья! Яхья! – воззвал с крышки трюма молоденький Камель, простер руку, указывая на невыносимое надругательство над телом правоверного, и залился слезами.

Яхья угрюмо отмахнулся и снова отвернулся к солнцу. Все в руках Аллаха. И, может быть, все-таки Аллаху будет угодно, чтобы русские сделали так, что Махмуд Хакли, которого они смешно зовут «Басаёв», останется жив. Ведь сделали же они что-то с Юсефом Хаттабом, и тот стал дышать…

Прибежал чиф. Он на ходу оценил обстановку и вытащил из чемоданчика с красным крестом широкий пластмассовый конус с крупной резьбой.

– Николай, держи! Вот этим попробуй!

Боцман замер на секунду, потряс головой, рассыпав вокруг мелкие соленые брызги пота, и снова навалился всем телом.

Серега оттягивал щеку Басаева, Колька вкручивал «роторасширитель» между зубов. Опять жалобно закричал Камель. И когда его крик стих, все вокруг услышали этот звук. Словно воду засасывало в сток ванны.

Басаев громко и хрипло потянул в себя воздух. Под Серегиной ладонью, лежавшей на шее Басаева, набрякла синяя жилка, опала, снова вспухла и забилась, наполняясь дыханием и жизнью.

Верхний край солнца сжался в раскаленную точку, сверкнул и погас, растворившись в море.

***

Жил да был один крестьянин в сирийской деревушке неподалеку от ливанской границы. Был он человеком праведным и бедным, работал от зари до зари, утопая в трудах и заботах своих, а ночью, когда хватало сил, утопал в прелестях единственной жены своей. И родила она ему пятерых сыновей, и состарилась, и согнулась прежде времени так же, как и муж ее со временем высох и ослаб. И сыновья их познали тяжелый мужской труд задолго до того, как начали сбривать первый пух на подбородках: пасли чужих баранов и ворошили мотыгами чужую землю.

И вот однажды не смог тот крестьянин подняться с постели – что-то екнуло глубоко внутри, и отказались слушаться руки и ноги, помутилось и погасло сознание, и отделилась от тела душа. Похоронили его до захода солнца, и еще два дня страшным криком кричала вдова, и сыновья размазывали слезы по грязным щекам. А на третий день старший сын Хасан, которому намедни исполнилось шестнадцать лет, пошептался с матерью и пошел не на поле, а к дому старосты.

Хороший дом у почтенного Али аль Джома: добротный, двухэтажный и внутри устланный коврами, на которых раскиданы тюфяки и подушечки с золотым шитьем. И не удивительно: ведь добрая половина деревни работала на его поле и пасла его баранов, да и с другой половины, промышляющей ремеслом и торговлей, собирал староста неплохой бакшиш.

На пороге дома встретила Хасана младшая дочь старосты Зара, обожгла презрительным взглядом черных глаз и упорхнула наверх, на женскую половину, словно горная лань. И еще минут десять мялся Хасан у двери, пока не появился сам господин Али, утирая на ходу рукавом толстые губы. Вцепился Хасан в небрежно протянутую руку обеими ладонями и прикоснулся губами к плечам: сначала к левому, а потом к правому.

– Твой отец был хороший человек, Хасан, – сказал Али. – Да осенит его милость Аллаха, и попадет он в рай. Вот, возьми и отдай своей матери.

С этими благочестивыми словами вынул староста из кармана халата несколько мелких купюр и протянул юноше. Но тот вежливо поклонился и покачал головой.

– Нет, мне этого мало, почтенный Али, – возразил он и, опережая смешанный с удивлением гнев, загоревшийся в глазах старосты, торопливо выпалил:

– Дай мне двести фунтов, и через неделю я верну тебе в два раза больше!

Тут погас гнев в глазах Али, и после недолгого раздумья он посторонился и благосклонно махнул рукой:

– Пройди в дом, Хасан. Поговорим.
Новости
Библиотека
Обратная связь
Поиск