Когда все сказано

– Вид намою землю?

К тому времени почти все поля вокруг гостиницы принадлежали мне.

– Вот именно! Разве это не прекрасно, Морис? Окна выходят прямо на великолепные просторы нашей фермы. На гряду живописных зеленых холмов, – ответила Сэди, сжав мою руку. Она слегка опьянела.

Начался разговор о прелестях отеля. Все это время я потягивал виски, чтобы заглушить ваши голоса. Затем приехали родственники Розалин, и вы снова отправились на экскурсию по гостинице. Я не выдержал и ушел. Сел пьяным за руль и поехал домой, хотел побыть в темноте и тишине.

К моему величайшему удивлению, сама свадьба мне понравилась. Наверное, я просто был рад видеть и вас, и Сэди такими счастливыми. С гордостью я наблюдал за вашим с Розалин первым танцем в качестве мужа и жены. Потом мы все тоже вышли на танцплощадку – я с матерью Розалин, а Сэди с ее отцом. Твоя мама смеялась, с ее губ не сходила улыбка. Ближе к вечеру она даже уговорила меня еще раз взглянуть на люкс для молодоженов.

– Разве не прекрасно, Морис? Вот бы и мы с тобой женились в таком чудесном месте. Ты только представь, а? Прямо мистер и миссис Сноб.

Я покружил ее по комнате. Сэди чуть не врезалась в туалетный столик, и в итоге мы, захмелевшие, упали на кровать. Однако целовал я ее не под действием спиртного. Нет, этот поцелуй был полон любви, которую она пробуждала во мне все эти годы. Парой мы были не идеальной, но довольно крепкой и надежной. По крайней мере, мне так казалось. Что на этот счет думала Сэди, я не спрашивал.

– Обещаю, однажды этот люкс для молодоженов будет только нашим, – сказал я, лежа в постели и глядя на нее. Не знаю, поверила ли Сэди моим словам. И вот я здесь, только с опозданием на два, черт возьми, года.

Она умерла во сне. Не болела и ни на что не жаловалась, прямо как ее сестра. Сэди всегда говорила, что предпочла бы именно такую кончину. Перед тем как лечь спать, она поцеловала меня в щеку и перевернулась на другой бок. Вокруг головы у нее был нимб из бигуди, повязанных сверху моим старым платком. Сэди не ленилась каждый вечер завивать свои идеально прямые волосы. Наблюдая за ней, сидящей у туалетного столика, я поражался: зачем все это? Что не так с длинными шелковистыми прядями, которые можно было увидеть лишь в течение пары секунд? Все бы сейчас отдал, чтобы еще раз увидеть, как она сидит у зеркала и накручивает волосы на бигуди. Я бы замер и с восхищением следил за каждым движением ее рук.

Тем утром я уже успел побриться и слушал радио на кухне, когда вдруг осознал, что Сэди не шаркает тапочками и не напевает себе под нос. Чайник вскипел, а она все не спускалась, и тогда я понял: что-то не так. Пошел в спальню, следом все еще доносился голос диктора, какая-то болтовня про Мика Уоллеса и уклонение от налогов. Образ этого политика в розовой футболке и с шапкой тонких побелевших волос так и отпечатался у меня в мозгу. Потом я заглянул в нашу комнату и увидел, что Сэди по-прежнему лежит в постели.

Гребаный Мик Уоллес.

Я дотронулся до ее лица – холодное. Колени мгновенно подкосились, и я рухнул на пол у края кровати. Присмотрелся к Сэди. Она выглядела довольной, беззаботной. На щеках еще играл румянец… или мне почудилось? Я провел пальцами по мягкой коже вокруг ее глаз, затем нащупал под одеялом ее руку и сжал, пытаясь согреть. Поднес к щеке, начал растирать… Нет, я понимал, что не сумею оживить Сэди, просто… даже не знаю, зачем я это сделал. Наверное, не хотел, чтобы она замерзла. Она терпеть не могла холод. В принципе, я отчетливо помню как раз только тот момент наедине с ней. Даже не спрашивай, что было потом, кто пришел на похороны и какие произносили речи – все как в тумане. Я просто сидел в кресле в гостиной, все еще мысленно держа за руку мою Сэди.

Конечно, я тогда позвонил тебе. По крайней мере, ты сам мне об этом рассказал, ведь несколько месяцев спустя я признался, что ничего не помню. Когда вы с Розалин и детьми приехали попрощаться с Сэди, мне следовало вести себя по-другому. Сначала ты хотел обнять меня, но, заметив выражение моего лица, передумал и вместо этого протянул руку. Крепко сжал мою ладонь, похлопал по плечу и зашел в дом. Лишь долгое рукопожатие и помогло выделить тебя среди толпы знакомых, желавших выразить свои соболезнования. Вот позор-то. Надо было обнять тебя, выплакаться – и позволить тебе сделать то же самое. Но нет, в моей жизни не нашлось места ни для твоего, ни для моего горя.

В итоге ты уехал домой в Нью-Джерси весь в волнениях из-за меня. Зря я отпустил тебя в таком состоянии, однако в тот момент ничего не мог поделать – сил хватало только на то, чтобы вылезти из кровати и дойти до кресла в гостиной, да и то не всегда. Там я погружался в мысли о Сэди, пока внезапно появившаяся передо мной чашка чая не напоминала о нежеланном вдовстве. Если бы Роберт не пообещал присматривать за мной и звонить тебе в случае каких-либо проблем, ты не поспешил бы так скоро вернуться в Штаты.

Вы приехали ко мне всей семьей на следующее Рождество. Мы собирались поужинать с родителями Розалин. Они хорошие люди, хотя я никогда особо не пробовал наладить с ними отношения. Так вот, в самый последний момент я отказался идти. Мол, как же тут ферма без присмотра.

До них было всего полчаса езды, на самом деле я не хотел бросать Сэди в первое же Рождество после ее смерти. Ты отправил Розалин с детьми к ее родным, а сам остался со мной. Даже не помню, что мы тогда ели. Может, суп из скороварки. Через пару часов твои вернулись и привезли огромные пакеты с детскими подарками и два закрытых фольгой блюда с праздничными запеканками.

Не знаю, купил ли я вообще что-нибудь внукам на то Рождество. Этим ведь всегда занималась Сэди.

В тот вечер и начались разговоры про дом престарелых. Точнее, вы наверняка и раньше обсуждали данную тему, а тогда впервые затронули ее при мне. Как любой вдовец, живущий в одиночестве, я знал, что к этому все идет, и ответил прямо:

– Отстаньте от меня! Ты можешь хоть на мгновение представить, чтобы я бросил свой скот и целыми днями просиживал штаны у телевизора в окружении старушек?

Справедливости ради замечу, что ты рассмеялся – громким и уверенным смехом. Видимо, мой потрясающий голос все же отчасти тебе передался.

– Ладно, пап, – сказал ты, положив руку мне на колено. – Мы просто подумали, что там ты будешь в безопасности.

– В безопасности? Что ты имеешь в виду?

– Ну, знаешь, вдруг какой-нибудь чужак проникнет на твою территорию и…

– А для чего же мне эта красавица? – спросил я, взявшись за мою верную винтовку, чем привел тебя в растерянность. Отказаться от привычной мне жизни? Нет уж, только когда сам того захочу.

Прости, если тебе неприятно такое слышать, но я даже рад, что ты живешь очень далеко. Не хочу быть для вас вечной обузой. А так тебя больше всего волнует лишь одно – что я пристрелю какого-нибудь придурка, случайно пересекшего границу моих земель во время прогулки по окрестностям.

Надеюсь, приехав домой, ты увидишь, что я по крайней мере поддерживаю себя в чистоте. Так себе утешение, но все же. Хотя бы с этим я справляюсь на отлично. От меня не пахнет, как от некоторых стариков. Почтенный возраст – еще не оправдание для жуткой вони. Каждое утро я тщательно умываюсь и, естественно, раз в неделю принимаю ванну. Лет пять назад установил специальный поручень, и теперь опускаться в воду или вылезать из нее мне не труднее, чем поднять бокал пива. Душевые кабины мне никогда не нравились. От одного их вида я сразу замерзал, и сколько бы мама ни просила такую, я не соглашался.

Главное из моих недавних открытий – это прачечная «Чистюля Пит» в Данкашеле. Они сами забирают белье и привозят постиранное через три дня. С местным заведением и не сравнится. Не сочти за кощунство: даже Сэди не удавалось выстирать мои рубашки до такой белизны.

Ну и Бесс дважды в неделю приходит убирать дом, четко по расписанию. Оттирает все до блеска. Думаю, твоей маме она пришлась бы по нраву.

Обратившись в дублинское агентство, я сказал:

– Мне нужна лучшая из ваших уборщиц, которые не говорят по-английски. Чтоб была скромная, не из местных и не болтлива. Если понадобится, оплачу ей бензин.

Она еще и готовит. Пару раз в неделю оставляет мне кастрюльку с рагу. До кулинарного мастерства твоей матери ей, конечно, далеко. К стряпне Бесс я привык не сразу да и долго не мог понять, из чего она вообще все это готовит. Поначалу казалось, будто из одного чеснока, однако затем я, к собственному удивлению, обнаружил, что с нетерпением жду ее кастрюлек, особенно с тушеной курицей. Пока Бесс помогала мне, Роберт все твердил, что надо подать заявку в соцслужбу – они и уборщицу оплатят, и организуют доставку еды.

– Ты с ума сошел? Я ни разу в жизни не просил подачек и сейчас не намерен.

Светлана закончила протирать столы и расставлять бутылки. Последние несколько минут она неторопливо вышагивает вдоль барной стойки в ожидании толп посетителей.

– Вы оставаться на ужин, да?

Хорошее у нее имя – Светлана. Прямолинейное, резкое и по-своему красивое. Интересно, что она обо мне думает? Наверняка считает ненормальным. Еще бы, сижу здесь, погрузившись в свои мысли, и изредка что-то бормочу.

Заскучав, Светлана перегибается через стойку, готовая завести банальный разговор даже с престарелым посетителем.

– Нет, – отвечаю ей. В этот момент я обычно и уходил, однако сегодняшний вечер – особенный. – Ты тут первый день?

– Второй. Вчера я тоже работать.

Кивнув, допиваю остатки пива. Теперь я готов приступить к первому из пяти. Пять тостов, пять человек, пять воспоминаний. Отставляю в сторону пустую бутылку, и Светлана, радуясь, что появилось хоть какое-то дело, забирает ее и отворачивается. Пользуясь моментом, шепчу себе под нос:

– Я здесь, чтобы вспомнить все. Все, что у меня было, и все, чего больше не будет.

Глава 2

19:05

Первый тост: за Тони

Бутылка стаута

Из фойе доносится шум. Постепенно начинают прибывать разодетые в пух и прах спортсмены. Недолго мне осталось сидеть тут одному. Светлана вся на нервах.

Прошу у нее еще один стаут.

– И смотри, чтобы ребята не заняли мой стул. Это лучшее место во всем баре.

Пора сходить в комнату для мальчиков. Когда тебе восемьдесят четыре, постоянно хочется в туалет. Есть в этом и свой плюс – регулярно разминаешь ноги.

– В бутылке, да? – кричит Светлана мне вслед.

– Да в чем угодно, мне плевать, – отвечаю я, желая скрыть волнение в голосе – вдруг не успею дойти до уборной. – Лишь бы к моему возвращению оно было на стойке.

– Что-нибудь из этих? – снова спрашивает она, задерживая меня. Неужели не понимает, к чему это может привести?

– Ага, – говорю я и иду дальше.

– Бокал нужен?

Господь всемогущий!

– Нет, просто засунь туда трубочку.

– Это вы так шутить, да?

Я отмахиваюсь от ее вопроса и наконец захожу в туалет.

В моей семье было четверо детей – не так уж и много для Ирландии тех времен. У соседей бегало по девять-десять ребятишек, и на их фоне мы заметно выделялись. Двое взрослых и четыре ребенка в доме с двумя спальнями: что за роскошь! Тони был старшим, за ним шли Мэй и Дженни, а затем я, самый младший. Родились мы все с разницей в один-два года.

Дядю Тони ты никогда не видел, он умер задолго до твоего появления. Он называл меня Здоровяком, и недаром. Я вымахал крепким парнем ростом под метр девяносто, хотя в детстве это прозвище совсем мне не подходило. В четыре года по сравнению с Тони, который казался мне настоящим гигантом, я выглядел просто крохой. Когда мы бегали по ферме, я, стараясь не отставать, делал три маленьких шажка там, где он делал один. Мы вместе кормили кур, сажали морковку в мамином огороде, чистили канавы, и он все время объяснял мне, как все это нужно делать. Тони обожал землю не меньше, чем отец. А я внимательно его слушал, задрав голову и стараясь не упасть. Слушал и запоминал, чтобы потом самостоятельно со всем справиться и заслужить его похвалу.

– Вот так-то, – говорил он, – какой же ты молодец.

Несмотря на все мои старания, я никак не мог поспеть за братом – все равно падал или ушибался, потому что тащил слишком большие ведра, лишь бы походить на него. Тогда Тони садился рядом со мной на корточках.

– Ничего, до свадьбы заживет, – успокаивал брат, отряхивая мою одежду. Он обнимал меня, забирал часть ноши и какое-то время шел немного медленнее. Тони заботился обо мне так, будто был намного старше. На самом же деле разница в возрасте между нами составляла всего пять лет.