Текст книги

Татьяна Алексеевна Форш
Черный котел

Инге показалось, что она услышала нотки заигрывания. Ой, не все с ним гладко! Может, пока не поздно, отменить эту экспедицию? Или перенести на более поздний срок?

И все же произнесла:

– Сбор на Главном вокзале в восемь ноль-ноль. Билет можешь не покупать. Бронь оплачивает институт.

– Даже не собирался! – Похоже, Седой вовсю веселился. – А как у тебя сегодня со временем? Может, встретимся? Где-нибудь посидим? Насильно втянула меня в авантюру, а я даже не знаю, кто ты такая и зачем на самом деле тебе нужна эта экспедиция. Может, вы команда «черных копателей», а вовсе не сотрудники научного института? Кстати, ты в курсе, что у подножия Ак-Тулунг, недалеко от того места, куда направляется ваша экспедиция, находился лагерь для репрессированных? Конечно, он давным-давно закрыт, но все же? Короче, я хочу получить от тебя все подробности, так что соглашайся на ужин!

Артем говорил шутливым тоном, но Инге совсем не понравилось то, что он сказал.

«Черные копатели»? Это они-то? Да как он смеет?!

И возмущенно выпалила:

– Знаешь, я уже сожалею, что пригласила тебя на эту работу. Поэтому… адью! Ты уволен!

Со всей силы нажав на кнопку отбоя, она швырнула телефон на стол и, чувствуя, как всю ее колотит, открыла дверцу холодильника, выудила бутылку с остатками коньяка и сделала большой глоток.

Спать она легла пораньше, но никак не могла уснуть, думая только об одном: откуда Артем знает о лагере репрессированных? Ну, допустим, любую или почти любую информацию можно найти в Интернете. Только она снова слышит об этом месте? И как она могла забыть о папке, которую дала ей методичка Светлана?

Смирившись с тем, что все равно она рано не уснет, Инга включила свет, взяла папку, лежавшую в прихожей на трюмо, и направилась в комнату. Устроившись в кресле, она развязала веревочку и с невольным трепетом открыла папку.

Отсканированные листы рассказывали истории жизней узников и то, что происходило почти сотню лет назад. Первым делом ей попался указ об основании на территории Алтайской республики лагеря для политзаключенных, а также врагов народа. Датирован этот указ был ноябрем тысяча девятьсот тридцатого года. Значит, документам чуть меньше девяноста лет?

Дальше шли другие указы, списки заключенных, анкеты, протоколы допросов и краткие отчеты о том, что приговор приведен в исполнение.

Только зачем ей все это? Наверное, эти сведения представляют великую историческую ценность, но она едет искать совсем другое – могильники, захоронения, становища местных племен. Документы о лагере не имеют никакого отношения к ее экспедиции.

Инга перелистывала листок за листком, пока ее взгляд не остановился на фотографии девушки. Довольно симпатичная, с длинной косой. Задорно улыбаясь, она смотрела в объектив, одной рукой прижимая косу к груди. Но внимание Инги привлекло нечто другое: вторую руку девушки змейкой обвил знакомый браслет.

Что?! Не может быть!

Инга оторопело уставилась на украшение.

Хотя… Артем, наверное, оказался прав, сказав, что такие украшения в те годы были в моде. К тому же…

Она присмотрелась. Жаль, фотография некрупная. Плетение почти не различить! И никаких подвесок на нем не видно.

Почему-то у Инги вновь появилось ощущение, что ничего не происходит случайно. И подарок умершего до ее рождения дедушки, и встреча с Артемом, и документы о лагере, и даже то, что она держала сейчас в руках фотографию девушки с похожим браслетом на руке.

Все явно указывало на то, что она непременно должна ехать в эту экспедицию!

Инга суетливо принялась ворошить листы. Если бы Света доверилась ей и отдала не сканированные документы, а подлинники, можно было бы лучше рассмотреть кое-какие плохо пропечатавшиеся буквы и цифры. Так… Стоп!

Среди бумаг она заметила несколько писем, написанных немного корявым, размашистым почерком, и стала их читать. Вначале было сложно разобрать написанное из-за плохого почерка и множества орфографических ошибок. Но вскоре Инга научилась довольно бегло читать эти каракули.

Хм… Интересно… Кому принадлежат письма? Их явно писала женщина.

«Здравствуй, мой родненький Сашенька! Соскучилась по тебе, очень! Уже два месяца как не наведывался в нашу деревню. Случилось что? Подарочек тебе готов. Приехал бы, с сенокосом помог! А то совсем тяжелая я стала. К зиме сыночка или доченьку тебе рожу. Знаю, не хотел так рано, да только мне твоя столица ни к чему. Никуда я не поеду. А ты сам как знаешь. Хочешь с нами оставайся, хочешь езжай. Ты у меня и так самый главный, а будешь еще главнее! Мы с дитятком тобой гордиться станем, родный наш, Сашенька! Прощай. Навеки твоя Полина!»

А если письмо предназначалось какому-нибудь узнику, который попал в лагерь, а эта Полина его ждала? Сколько еще таких писем, рассказывающих о разрушенных семьях, она найдет?

Уже не думая о позднем часе и о том, что завтра рано вставать, Инга принялась перебирать листы. Больше всего, конечно, было листов с отчетностью: списки фамилий, стандартные формулировки обвинений, протоколы допросов. Вскоре Инга нашла еще с десяток писем. Восемь из них были написаны знакомым почерком неизвестной Полины, а два аккуратной вязью крошечных букв. Сложив листы в стопку, Инга принялась читать.

«Спасибо тебе, Сашенька, за помощь! Мамка моя и дед очень хвалят тебя! Но боятся. Говорят, что уедешь ты и бросишь меня с ребенком. А кому я такая нужна-то буду? Но я не верю! Ты мой суженый. Стихиями присушенный! Я же помню наш обряд венчания, что мой дедушка над нами совершил! Ты не веришь, я знаю, да только не разлучить теперь нас никому! Ни партии твоей, ни службе кровавой! Жду тебя на первые морозы, любый мой! Твоя Полина!»

Следующее письмо можно было разобрать только с середины.

«…а ветер поднялся такой, что половину стогов разметало. Ливень с того дня шел неделю. Размыло все дороги! Скотина, что не убежала, та впроголодь стояла. Деревенские на меня пальцем тычут. Говорят, бесовка. Ведьма. Мол, шаманскую внучку подменили злые духи при рождении, и она бесенка родила от Сатаны. Это они о тебе, мой любый, и о сыночке нашем. И смех и грех! До чего глупость людская безмерна!»

И следующее…

«Здравствуй, мой любый! Уже полгода тебя не видела. Как жить, не знаю. Васенька ходить начал. Ранний он у нас. Еще и года нет! А красивый… Весь в тебя! Что же не пишешь? Написал бы! Хотя знаю, работы у тебя много, да только радости она тебе не дает. Мужику бы землю пахать да дома строить, а не людей жизни лишать. Прости, ежели обидное сказала. Все равно люблю тебя и любить буду. Твоя П.».

Инга читала и читала, позабыв о времени. Все письма написаны с любовью и пронизаны ноткой тоски. И все об одном и том же: любит, скучает, ждет. Одна растит сына. Все, как обычно. Вот только последнее заставило сердце сжаться от нехорошего предчувствия…

«Здравствуй, Сашенька. Вчера к нам в деревню пришли одни. Вроде из города! Забрали дедушку и посадили в погреб к старосте. Соседка Глашка прибегала. Говорит, спрашивать будут дедушку за клады горные. Кто-то из местных сказал им, что дедушка шаман и ведает, где пролегают все жилы золотые да драгоценные. Я знаю, он сможет выбраться из западни, но боюсь другого! Что, если недаром пришли красные в нашу деревню? Чует сердце мое тучи, что сгущаются над головой твоей! Вдруг кто из местных подтвердит о любви нашей? Меня и так все ведьмой кличут, а Васеньку – ведьминым отродьем. Страшно мне, любый! Как быть, не знаю! Сегодня с Васенькой пойдем в дедову хижину в лесу. Пересидим, дождемся дедушку, а там видно будет. Запасов хватит на месяц. Ежели приехать вздумаешь, никаких припасов с собой не бери! Ищи нас там и будь осторожен! А если не найдешь, значит, и нет нас более. Ибо жизнь без тебя, любимый, – это смерть…»

Нет, Инга ошибалась: муж Полины явно не заключенный, скорее всего лагерный охранник.

Два оставшихся письма явно принадлежали мужчине, и с первых строк Инга поняла, что читает письма того самого Сашеньки.

«Здравствуй, Полина. Приехать до мая месяца никак не смогу, уезжаю в Москву за повышением. Отправляю тебе с оказией мешок муки и добротные вещи. Не спрашивай, откуда они и чьи. Просто носите, или перешей, или продай, если так уж не по нраву будут. А еще высылаю пятьдесят рублей серебром. Они зарыты в муку. Отправь с посыльным ответ, как все получили, он надежный. Привет Васятке! Твой муж, Александр Трофимов».

Ух ты!

Инга даже несколько раз перечитала письмо.

Надо же! Даже однофамилец!

Второе письмо Александра Трофимова предназначалось не Полине.

«Строго секретно. Отчет по урегулированию захоронения расстрелянных исправительно-трудового лагеря № 28 по Алтайскому краю от начальника управления Трофимова Александра Ивановича. Тридцатого мая тысяча девятьсот тридцать девятого года после вспышки эпидемии среди местных жителей, отчего заразилось и погибло много заключенных, мною было принято решение о создании нового захоронения в пещере на соседней горе. Просьба в ближайшие сроки сообщить о решении».

Эпидемия? Какие эпидемии гуляли по краю в те далекие годы? Испанка? Холера? Тиф? Ну не чума же?

Интересно, чем закончилась история любви ее однофамильца и деревенской девушки по имени Полина? И что стало с их сыном?

Она отложила письма на стол, зевнула и забралась под одеяло.

Выключив лампу, Инга закрыла глаза. Пожалуй, если Света зачем-то стремилась привлечь ее внимание к лагерю, она своего добилась! Инга сгорала от любопытства – так захотелось ей хоть одним глазком взглянуть на развалины лагеря. Даже можно попытаться расспросить местных жителей: вдруг кто-то что-то знает об истории любви начальника лагеря и девушки Полины.

Когда она уже засыпала, на грани яви и сна, ей вдруг привиделась Полина. Женщина смотрела на нее печально и даже как-то виновато, словно знала о чем-то таком, что ждало Ингу в будущем. И как будто бы Полине было очень жаль, ей было очень жаль, но ничем помочь Инге она не могла.

Год назад

Поезд прибыл на долгожданную станцию около шести утра. Парни выбрались на перрон невыспавшиеся и оттого злые.

– Ну и че теперь? – Вован от души зевнул и огляделся. – Где твой проводник?