
Полная версия
Графиня де Монсоро
Генрих, недовольный тем, что дворянин, прибывший с таким опозданием, наделал столько шуму и своей одеждой посмел так вызывающе отличаться от монашеских одеяний, предписанных на этот день, взглянул на него с укоризной.
Вновь прибывший, казалось, не заметил королевского взгляда. Дерзко скрипя своими башмаками с загнутыми носками (такая уж была мода в те времена), он перешагнул через несколько плит со скульптурными изображениями епископов и опустился на колени возле обитого бархатом кресла герцога Анжуйского; герцог сидел, погруженный не столько в молитвы, сколько в свои тайные думы, и не обращал ни малейшего внимания на то, что происходило вокруг.
Однако, почувствовав чье-то прикосновение, он живо обернулся и приглушенно воскликнул:
– Бюсси!..
– Добрый день, монсеньор! – ответил Бюсси, как если бы он расстался с герцогом только накануне вечером и за то время, пока они не виделись, ничего существенного не произошло.
– Ты, наверное, не в своем уме, – сказал принц.
– Почему, монсеньор?
– Потому что уехал откуда-то, где бы ты там ни был, чтобы явиться в Шартр глазеть на рубашки богоматери.
– Монсеньор, – сказал Бюсси, – дело в том, что мне нужно безотлагательно с вами поговорить.
– Почему же ты не приехал пораньше?
– Вероятно, потому, что не смог.
– Но что случилось за те три недели, пока мы не виделись?
– Как раз об этом я и хочу с вами поговорить.
– Вот как! Может быть, ты подождешь, пока мы не выйдем из церкви?
– К сожалению, придется подождать. Это меня и злит.
– Молчи! Скоро все кончится. Наберись терпения, и мы вместе вернемся ко мне в гостиницу.
– Я на это рассчитываю, монсеньор.
И действительно, король уже надел поверх своей рубашки из тонкого полотна холщовую рубашку богоматери, а королева с помощью своих придворных дам натягивала на себя другую святую рубашку.
Затем король преклонил колени, его примеру последовала и королева. Супруги некоторое время усердно молились под широким балдахином, придворные, одержимые желанием угодить королю, били земные поклоны.
Наконец король поднялся с колен, снял с себя святую рубашку, попрощался с архиепископом, попрощался с королевой и направился к выходу из собора.
Однако на полпути он остановился: ему на глаза опять попался Бюсси.
– А, это вы, сударь, – сказал Генрих, – по-видимому, наше благочестие вам не по нраву, коли вы не решаетесь расстаться с золотом и шелками в то время, как ваш король одевается в грубое сукно и саржу.
– Государь, – с достоинством ответил Бюсси, побледнев от сдерживаемого волнения, – даже среди тех, кто сегодня облачен в самую грубую рясу и больше других изранил себе ноги, не найдется человека, ближе меня принимающего к сердцу службу вашему величеству. Но я прибыл в Париж после дальней и утомительной дороги и только сегодня утром узнал, что ваше величество отбыли в Шартр. Я проскакал двадцать два лье за пять часов, государь, торопясь присоединиться к вашему величеству. Вот почему у меня не было времени сменить платье, и ваше величество не попрекнули бы меня, если бы вместо того, чтобы поспешить сюда с одним желанием слить свои молитвы с молитвами вашего величества, я остался бы в Париже.
Король, казалось, удовлетворился этими объяснениями, однако, взглянув на своих друзей, он увидел, что некоторые из них при словах Бюсси пожимали плечами. Не желая обижать своих сторонников знаками доброго расположения к придворному герцога Анжуйского, король прошел мимо Бюсси с сердитым видом.
Бюсси, не моргнув глазом, снес эту немилость.
– Что с тобой? – сказал герцог. – Разве ты не видел?
– Чего?
– Что Шомберг, что Келюс, что Можирон пожимали плечами, слушая твои оправдания.
– Все так, – с полным спокойствием отвечал Бюсси, – я это отлично видел.
– Ну и что?
– Ну и то, неужели вы думаете, что я способен перерезать горло себе подобным или почти что себе подобным в церкви? Для этого я слишком хороший христианин.
– А, коли так, все прекрасно, – сказал удивленный герцог, – мне-то показалось, что ты этого не заметил или не пожелал заметить.
Бюсси, в свою очередь, пожал плечами и при выходе из собора отвел принца в сторону.
– Мы идем к вам, не правда ли, монсеньор? – спросил он.
– Немедленно. У тебя должны быть интересные новости для меня.
– Да, несомненно, монсеньор, и даже такие, о которых, я уверен, вы и не подозреваете.
Герцог удивленно посмотрел на Бюсси.
– Да, да, – сказал Бюсси.
– Ну хорошо, позволь мне только распрощаться с королем, и я к твоим услугам.
Герцог отправился к королю испрашивать разрешения покинуть его свиту, и король, в силу особой милости богоматери несомненно расположенный к терпимости, даровал своему брату позволение уехать в Париж, когда ему заблагорассудится.
Герцог поспешно возвратился к Бюсси и вместе с ним закрылся в одной из комнат отведенной ему гостиницы.
– Ну вот мы и одни, мой друг, – сказал он, – теперь садись и расскажи мне свои похождения. Ты знаешь, я считал тебя мертвым.
– Вполне в это верю, монсеньор.
– Ты знаешь, весь двор, прослышав о твоем исчезновении, на радостях разоделся в белое, и немало людей вздохнули свободно впервые с того дня, когда ты научился держать шпагу. Но не в этом дело. Давай рассказывай! Ведь ты меня покинул, чтобы следить за прекрасной незнакомкой. Кто же эта женщина и чего я могу от нее ждать?
– Вы пожнете то, что посеяли, монсеньор, то есть стыд и позор!
– Что такое? – воскликнул герцог, более пораженный загадочным смыслом этих слов, чем их непочтительностью.
– Монсеньор слышал, – с ледяным спокойствием ответил Бюсси, – и мне нет необходимости повторять.
– Объяснитесь, сударь, и оставьте Шико загадки и анаграммы.
– О, нет ничего легче, монсеньор, для этого мне достаточно обратиться к вашей памяти.
– Но кто эта женщина?
– Думаю, что вы, монсеньор, ее узнали.
– Так это была она! – воскликнул герцог.
– Да, монсеньор.
– Ты ее видел?
– Да.
– Она с тобой говорила?
– Конечно. Только призраки не говорят. А что, разве у монсеньора были основания считать ее мертвой или надеяться на ее смерть?
Герцог побледнел и замер, словно раздавленный под тяжестью слов того, кто, казалось, должен был бы вести себя как подобает куртизану.
– Ну да, монсеньор, – продолжал Бюсси, – хотя вы и толкнули молодую девушку благородного происхождения на мученическую смерть, все же она избежала погибели. Однако подождите вздыхать с облегчением и не думайте, что вы уже оправданы, ибо, сохранив свою жизнь, она попала в беду большую, чем смерть.
– Что с ней случилось? – спросил герцог, дрожа всем телом.
– С ней случилось то, монсеньор, что один господин спас ей и честь, и жизнь, но этот человек заставил заплатить за свою услугу такой ценой, что лучше бы он ее не оказывал.
– Ну, ну, кончай.
– Диана де Меридор, монсеньор, чтобы избежать уже протянутых к ней рук герцога Анжуйского, любовницей которого она никак не хотела стать, Диана де Меридор бросилась в объятия человека, который ей ненавистен.
– Что ты сказал?
– Я сказал, что Диана де Меридор нынче зовется госпожой де Монсоро.
При этих словах волна крови внезапно прихлынула к обычно бледному лицу Франсуа, герцог побагровел так сильно, что, казалось, кровь вот-вот брызнет у него из глаз.
– Смерть Христова! – зарычал разъяренный принц. – Неужели это правда?
– Да, черт побери, раз это говорю я, – высокомерно ответил Бюсси.
– Я не то хотел сказать, – поправился принц, – я не сомневаюсь в вашей правдивости, Бюсси, я только спрашиваю себя, возможно ли, чтобы один из моих дворян, какой-то Монсоро, дерзнул похитить у меня женщину, которую я почтил своим расположением.
– А почему нет? – сказал Бюсси.
– И ты бы сделал то же самое, ты?
– Я сделал бы лучше, монсеньор, я предупредил бы вас, что чести вашей грозит опасность.
– Минуточку, Бюсси, – сказал герцог, снова обретая спокойствие, – послушайте, пожалуйста. Вы понимаете, мой милый, что я не оправдываюсь.
– И допускаете ошибку, мой принц: во всех случаях, когда затронута честь, вы не более чем дворянин.
– Ну хорошо, вот поэтому я и прошу вас быть судьей господина де Монсоро.
– Меня?
– Да, вас, и сказать мне: разве он не вел себя по отношению ко мне как предатель, вероломный предатель?
– По отношению к вам?
– Да, ко мне, ведь мои намерения были ему известны.
– А в намерения вашего высочества входило?..
– Заставить Диану меня полюбить, я не отрицаю.
– Заставить полюбить вас?
– Да, но ни в коем случае не прибегать к насилию.
– Таковы были ваши намерения, монсеньор? – сказал Бюсси с иронической улыбкой.
– Несомненно, и эти намерения я сохранял до последней минуты, хотя господин де Монсоро возражал против них со всей убедительностью, на которую он способен.
– Монсеньор! Монсеньор! Что я слышу! Этот субъект подбивал вас обесчестить Диану?
– Да.
– Он давал вам такие советы?
– Он мне письма писал. Хочешь, покажу тебе одно такое письмо?
– О! – воскликнул Бюсси. – Если бы я мог этому поверить!
– Подожди секунду, ты сам увидишь.
И герцог побежал за шкатулкой, которая всегда находилась в его кабинете под охраной пажа, вынул оттуда записку и сунул в руки Бюсси.
– Читай! – сказал он. – Раз уж ты сомневаешься в слове твоего принца.
Бюсси с сомнением дрожащей рукой взял записку и прочел:
«Монсеньор!
Пусть ваше высочество успокоится: похищение пройдет беспрепятственно, так как сегодня вечером юная особа выезжает на восемь дней к тетке, которая живет в Людском замке. Я беру на себя все, и вам не о чем будет беспокоиться. Ну а девичьи слезы, поверьте мне, они высохнут, как только девица окажется в присутствии вашего высочества. А пока что… я действую… и нынче вечером… она будет в замке Боже.
Вашего высочества покорнейший слуга
Бриан де Монсоро».– Ну, что ты об этом скажешь? – спросил принц после того, как Бюсси дважды прочитал письмо.
– Скажу, что вам хорошо служат, монсеньор.
– То есть, напротив, что меня предают.
– Да, верно, я забыл, что было потом.
– Обмануть меня! Мерзавец! Он заставил меня поверить в смерть женщины…
– Которую он у вас украл. Действительно, подлый поступок, – заметил Бюсси, не скрывая иронии. – Но у господина де Монсоро есть оправдание – он полюбил.
– Ты думаешь? – сказал принц с недоброй улыбкой.
– Проклятие! – ответил Бюсси. – По этому поводу у меня нет своего мнения. Я думаю так, если вы так думаете.
– Что бы ты сделал на моем месте? Нет, погоди, сначала расскажи, как действовал он.
– Он уверил отца молодой девушки в том, что вы были ее похитителем. Он предложил ему свои услуги и явился в замок Боже с письмом от барона де Меридор. Он подъехал в лодке под окна замка и увез с собой пленницу. А потом запер ее в том доме, который вы знаете, и запугиваниями вынудил сочетаться с ним браком.
– Разве это не подлое вероломство? – вскричал герцог.
– Да, но прикрытое вашим собственным вероломством, – ответил Бюсси со своей обычной смелостью.
– Ах, Бюсси… Ты увидишь, сумею ли я отомстить.
– Вам, мстить? Полноте, монсеньор, вы не унизитесь до мести.
– Почему?
– Принцы не мстят, монсеньор, они карают. Вы обличите этого Монсоро в подлости, и вы его покараете.
– Каким образом?
– Сделав счастливой Диану де Меридор.
– Разве это в моих силах?
– Конечно.
– Ну а что можно сделать?
– Вернуть ей свободу.
– Ну-ка, объяснись.
– Нет ничего проще. Бракосочетание было насильственным – следовательно, оно недействительно.
– Ты прав.
– Прикажите расторгнуть брак, и вы поступите, монсеньор, как настоящий дворянин и как благородный принц.
– Вот оно что! – сказал подозрительный принц. – Смотрите, какой пыл! Так ты и сам заинтересован в этом деле, Бюсси?
– Я-то? Да меньше всего на свете. Я заинтересован только в одном, монсеньор, чтобы про меня не могли сказать: вот Луи де Клермон, граф де Бюсси, который служит вероломному принцу и бесчестному человеку.
– Ну хорошо, ты увидишь. Но как расторгнуть этот брак?
– Очень легко. Стоит только обратиться к отцу.
– Барону де Меридор?
– Да.
– Но ведь он в глубине Анжу.
– Он здесь, монсеньор, то есть в Париже.
– У тебя?
– Нет, возле своей дочери. Поговорите с ним, монсеньор, пусть он поймет, что может рассчитывать на вас; пусть он увидит в вашем высочестве не того, кого он видел до сих пор, – не врага, а покровителя, и тогда он, ныне проклинающий ваше имя, будет вас обожать как своего доброго гения.
– Это могущественный сеньор в своей округе, – сказал герцог, – и уверяют, что он пользуется большим влиянием во всей провинции.
– Все так, монсеньор, но не об этом вам следует думать прежде всего; прежде всего он – отец, чья дочь попала в беду, и он несчастен несчастьями своей дочери.
– И когда я смогу его увидеть?
– Как только вернетесь в Париж.
– Хорошо.
– Значит, мы об всем договорились, монсеньор?
– Да.
– Слово дворянина?
– Слово принца.
– А когда вы отправляетесь?
– Нынче вечером. Ты меня подождешь?
– Нет, я поеду вперед.
– Поезжай и будь готов.
– К вашим услугам, монсеньор. Где я найду ваше высочество?
– На утреннем туалете короля, завтра около полудня.
– Я там буду, монсеньор. Прощайте.
Бюсси не потерял ни секунды, и дорогу, которую герцог проделает, дремля в карете, за пятнадцать часов, он одолел за пять. С сердцем, переполненным любовью и счастьем, он мчался, чтобы как можно раньше успокоить барона, которому обещал помощь, и Диану, которой возвращал половину жизни.
Глава XXXIV
О том, как Шико вернулся в Лувр и как его принял король Генрих III
Пробило еще только одиннадцать часов утра, и весь Лувр был погружен в сон. Часовые во дворе старались шагать бесшумно, всадники, сменявшие посты, ехали шагом. Король, утомленный вчерашним паломничеством, спал, и никто не осмеливался нарушать его сон.
Два человека одновременно подъехали к главным воротам Лувра. Один восседал на свежайшем берберском жеребце, другой – на взмыленном андалузском коне. Они остановились перед воротами и невольно взглянули друг на друга, так как, прибыв с двух прямо противоположных направлений, они столкнулись лицом к лицу.
– Господин де Шико! – воскликнул тот из приезжих, кто был помоложе, склоняясь в учтивом поклоне. – Как поживаете?
– А, сеньор де Бюсси! Как нельзя лучше, сударь, – ответил Шико с непринужденностью и вежливостью настоящего дворянина, тогда как приветствие Бюсси обличало в нем большого и хорошо воспитанного вельможу.
– Вы приехали поприсутствовать на утреннем туалете короля, сударь? – осведомился Бюсси.
– И вы тоже, как я предполагаю?
– Нет, я хочу засвидетельствовать почтение монсеньору герцогу Анжуйскому. Вы же знаете, господин де Шико, – улыбаясь, добавил Бюсси, – я не имею счастья принадлежать к любимцам его величества.
– В этом следовало бы упрекнуть короля, а не вас, сударь.
Бюсси поклонился.
– Вы вернулись издалека? – спросил он. – Я слышал, что вы путешествуете.
– Да, сударь, я охотился, – ответил Шико. – Ну а вы, вы тоже путешествовали?
– Да, я побывал в провинции. Ну а теперь, сударь, – продолжал Бюсси, – не соблаговолите ли вы оказать мне одну услугу?
– Даже не спрашивайте. Всякий раз, когда господин де Бюсси обращается ко мне с просьбой, какова бы она ни была, – сказал Шико, – он оказывает мне высочайшую честь.
– Отлично. Вас пропустят в луврские палаты – вы человек привилегированный, ну а я останусь в приемной, будьте так любезны, предупредите герцога Анжуйского, что я его ожидаю.
– Если монсеньор герцог Анжуйский в Лувре, – сказал Шико, – он непременно будет присутствовать на утреннем туалете его величества. Почему бы вам, сударь, не пройти туда вместе со мной?
– Я боюсь увидеть недовольное лицо короля.
– Вот как!
– Проклятие, он до сего дня не балует меня своими милыми улыбками.
– Будьте спокойны, скоро все это переменится.
– Ах, так вы предсказываете будущее, господин де Шико?
– Иногда занимаюсь. Не унывайте, господин де Бюсси. Пойдемте.
Они вошли в Лувр и там расстались: один направился в покои короля, другой – в апартаменты, занимаемые монсеньором герцогом Анжуйским, в которых раньше, как мы, кажется, уже говорили, обитала королева Маргарита.
Генрих III только что проснулся; он позвонил в большой колокольчик, и слуги и друзья толпой устремились в королевскую опочивальню. Королю уже поднесли куриный бульон, вино с пряностями и мясной паштет, когда к своему августейшему повелителю вошел оживленный Шико и, даже не поздоровавшись, начал с того, что ухватил кусок паштета с серебряного блюда и отхлебнул бульона из золотой миски.
– Клянусь смертью Христовой! – воскликнул король, напустив на себя гневный вид, хотя на самом деле был донельзя обрадован. – Да это наш плут Шико! Беглец, бродяга, висельник Шико!
– Ну, ну, что ты говоришь, сын мой! – сказал Шико, бесцеремонно усаживаясь с ногами в покрытых пылью сапогах в огромное, вышитое золотыми геральдическими лилиями кресло, где уже сидел Генрих III. – Значит, мы забыли наше возвращеньице из Польши, когда мы играли роль оленя, а магнаты исполняли партии гончих. Ату, ату его!
– Ну вот, вернулось мое горе, – сказал Генрих, – отныне придется выслушивать только одни колкости. А мне так спокойно жилось эти три недели.
– Ба! – воскликнул Шико. – Вечно ты жалуешься. Ты похож на своих подданных, черт меня побери! Посмотрим, чем ты занимался в мое отсутствие, мой милый Генрих! И каких новых глупостей наделал, управляя нашим прекрасным Французским королевством!
– Господин Шико!
– Гм! А наши народы все еще показывают тебе язык?
– Бездельник!
– Не повесили ли кого-нибудь из этих маленьких завитых господинчиков? Ах, извините, господин де Келюс, я вас не заметил.
– Шико, мы поссоримся.
– И наконец, остались ли какие-нибудь деньги в наших сундуках или в сундуках у евреев? Деньги были бы весьма кстати, нам обязательно нужно поразвлечься, клянусь святым чревом! Жизнь невыносимо скучна.
И Шико жадно набросился на подрумяненные ломтики мясного паштета, лежавшие на блюде.
Король рассмеялся, все подобные сцены неизменно заканчивались королевским смехом.
– Расскажи, – попросил он, – где ты был и что ты делал за время столь долгого отсутствия?
– Я, – ответил Шико, – составлял проект маленькой процессии в трех действиях.
Действие первое: кающиеся, одетые только в рубашки и штаны, поднимаются из Лувра на Монпарнас, по пути таская друг друга за волосы и обмениваясь тумаками.
Действие второе: те же самые кающиеся, оголившись до пояса, спускаются с Монмартра к аббатству Святой Женевьевы, по пути усердно бичуя себя четками из терновых игл.
Действие третье: наконец, те же самые кающиеся, совсем нагишом, возвращаются из аббатства Святой Женевьевы в Лувр, по пути ревностно рассекая друг у друга плечи ударами плеток, хлыстов или бичей.
Поначалу я еще задумал ввести, как неожиданную перипетию, прохождение процессии по Гревской площади, где палачи сожгут кающихся, всех – от первого до последнего. Однако потом сообразил, что всевышний, наверное, сохранил там, у себя наверху, малость содомской серы и немного гоморрской смолы, и не захотел лишать его удовольствия лично заняться поджариванием грешников.
Итак, господа, в ожидании сего великого дня давайте развлекаться.
– Погоди, расскажи сначала, чем ты занимался, – сказал король. – Знаешь ли ты, что я приказал разыскивать тебя во всех притонах Парижа?
– А Лувр ты хорошенько обыскал?
– Должно быть, какой-то распутник держал тебя взаперти, мой друг.
– Это невозможно, Генрих, ведь ты собрал у себя в Лувре всех распутников королевства.
– Значит, я ошибаюсь?
– Э, бог мой! Конечно, ошибаешься. Впрочем, как всегда и во всем.
– В конце концов выяснится, что ты отбывал покаяние.
– Вот именно. Я ударился было в религию, хотелось посмотреть, что это такое, и, ей-богу, сыт ею по горло. Хватит с меня монахов. Фи! Грязные скоты.
В эту минуту в комнату вошел господин де Монсоро и почтительно отвесил королю глубокий поклон.
– Ах, вот и вы, господин главный ловчий, – сказал Генрих. – Когда же вы угостите нас какой-нибудь увлекательной охотой?
– Когда будет угодно вашему величеству. Я получил известие, что в Сен-Жермен-ан-Ле полно кабанов.
– Кабан – опаснейший зверь, – сказал Шико. – Помнится, король Карл Девятый чуть не погиб, охотясь на кабана, а потом, копье такое грубое оружие, что обязательно натрет мозоли на наших маленьких ручках. Не так ли, сын мой?
Граф Монсоро косо посмотрел на Шико.
– Гляди-ка, – сказал гасконец, обращаясь к Генриху, – совсем недавно твой главный ловчий встретил волка.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что, подобно облакам поэта Аристофана,[96] он сохранил что-то волчье в своем лице, особенно в глазах. Просто поразительно!
Граф Монсоро обернулся и, бледнея, сказал Шико:
– Господин Шико, я редко бываю при дворе и не привык иметь дело с шутами, но предупреждаю вас, что не люблю, когда меня оскорбляют в присутствии моего короля, особливо ежели речь идет о моей службе ему.
– Оно и видно, сударь, – ответил Шико, – вы полная противоположность нам, людям придворным; потому-то мы так и смеялись над последней шуткой короля.
– Над какой это шуткой? – спросил Монсоро.
– Над тем, что он назначил вас главным ловчим. Видите ли, если мой друг Генрих и менее шут, чем я, то дурак он куда больше моего.
Монсоро бросил на гасконца грозный взгляд.
– Ну, ну, – примирительно сказал Генрих, почувствовав, что в воздухе запахло ссорой, – поговорим о чем-нибудь другом, господа.
– Да, – сказал Шико, – поговорим о чудесах, творимых Шартрской богоматерью.
– Шико, не богохульствуй, – строго предупредил король.
– Мне – богохульствовать? Мне? – удивился Шико. – Полно, ты принимаешь меня за человека церкви, а я человек шпаги. Напротив, это я должен кое о чем тебя предупредить, сын мой.
– О чем именно?
– О том, что ты ведешь себя по отношению к Шартрской богоматери как нельзя более невежливо.
– С чего ты это взял?
– В этом нет сомнения: у святой девы две рубашки, они привыкли лежать вместе, а ты их разъединил. На твоем месте, Генрих, я бы соединил рубашки, и тогда у тебя будет по меньшей мере одно основание надеяться на чудо.
Этот довольно грубый намек на отделение короля от королевы вызвал смех у придворных.
Генрих потянулся, потер глаза и тоже улыбнулся.
– На этот раз, – проговорил он, – наш дурак дьявольски прав.
И переменил разговор.
– Сударь, – шепотом сказал Монсоро, обращаясь к Шико, – не угодно ли вам, не привлекая ничьего внимания, подождать меня вон там, в оконной нише.
– Как же, как же, сударь, – сказал Шико, – с превеликим удовольствием.
– Хорошо, тогда отойдем туда.
– С вами готов идти хоть в самую чащу леса, сударь.
– Хватит шуточек, здесь они не нужны, ведь над ними некому смеяться, – сказал Монсоро, присоединяясь к шуту, который уже ждал в указанной ему оконной нише. – Мы здесь один на один и можем поговорить откровенно. Слушайте, господин Шико, господин дурак, господин шут, дворянин запрещает вам, уразумейте хорошенько эти слова, запрещает вам над ним смеяться. Он предлагает вам поразмыслить как следует, прежде чем назначать свидания в лесу, ибо в лесах, куда вы сейчас меня приглашали, произрастает целый набор палок и прутьев, вполне пригодных для замены тех ремней, которыми вас столь отменно исхлестали по приказу герцога Майеннского.
– А, – сказал Шико, не выказывая ни малейших признаков волнения, хотя в его черных глазах мелькнул зловещий огонек, – а, сударь, вы напоминаете мне о моем долге герцогу Майеннскому и хотите, чтобы я и вам задолжал точно так же, как герцогу, и занес ваше имя в ту же рубрику моей памяти, и предоставил бы вам равные с герцогом права на мою признательность.
– Мне кажется, что среди ваших кредиторов, сударь, вы забыли назвать самого главного.
– Это меня удивляет, сударь, я всегда гордился своей отменной памятью. Кто же этот кредитор? Откройте мне, прошу вас.
– Мэтр Николя Давид.
– О! За этого вы не беспокойтесь, – сказал Шико с мрачной улыбкой, – я больше ему ничего не должен, все уплачено сполна.
В этот миг к разговору присоединился третий собеседник.
Это был Бюсси.
– А, господин де Бюсси, – сказал Шико, – прошу вас, помогите мне. Вот господин де Монсоро, который, как видите, меня «поднял» и собирается гнать, как будто я лань или олень. Скажите ему, господин де Бюсси, что он ошибается, он имеет дело с кабаном, а кабан бросается на охотника.