Тихая замена

 Надо шевелиться: теория без практики мертва, а древо жизни растет куда попало. Довериться раз в жизни профессионалам. Щелкнул «Брачные агентства», и браузер послушно показал пятьдесят тысяч страниц. Выбрать нужное сложнее, чем спутника жизни. Ткнул наудачу, в строке «О себе» врать не стал: «Тридцать пять, никто, свободен». Поднял кота перед собой.

– Познакомлюсь, оженюсь; стану добрейшей души человеком, ласковым отцом, заботливым мужем, доброжелательным другом… другу семьи. Соединю сердца с красоткой в отгороженном от мира уголке. Начало пути в ленивые кастрированные коты, – Серый напрягся, взглянул настороженно и дернулся. – Это я о себе. – Кот успокоился. – В замкнутом пространстве и соседка надоест, не только жена. Грустный юмор одиночества.

 Пошарил рукой по полу, нащупал пульт и включил телевизор. Сразу отщелкнулся от как бы правдивых новостей, отвлекающих мозги обывателей от насущного и значимого. Умолчание – наиподлейший вид вранья, и в этом наше ТВ наиболее преуспело. Попал на бразильский сериал.

 Красотка в шортиках и маечке и мачо в деловом костюме – супружеская пара. Взглядывают  со значением, произносят фразы ни о чем. Как нелегко ему с женой-красоткой: то сам смотрит, то взгляд ощущает, то сам закурит, то она пиццу занесет, еще ночи в любви, без сна. Нет, жениться надо на некрасотках и лежать на диване перед телевизором не напрягаясь.

 Не зашел чужой опыт. Выключил с досадой и пульт обратно на пол отправил. Покрутился на диване, в поисках удобной позы, кулаком подбородок подпер, как Роденовский "Мыслитель", но сообразил, не мое. Хлебнул пивка, закурил и с котом на руках вышел на лестницу. Принятое решение побудило к движению и общению.

 Навстречу девица из верхней квартиры. Салонно обихоженная блондинка модельного роста. Остренькие прядки волос, небрежно и будто случайно на лоб упавшие, матовую кожу лица подчеркивают. В цвет красного золота маникюр трехсантиметровый, бедра и ноги зеленой чувственно переливающейся юбкой до щиколоток возбуждающе обтянуты. Под белой полупрозрачной кофточкой грудки-грушки нервно призывно вздрагивают, остренькие соски изнутри ткань поглаживают, оживляют. На ногах лабутены, ярко красными подошвами ступеньки пересчитывают. Русалочка глазастая. Двумя пальчиками к губам стаканчик кофе поднесла, отхлебнула. Из сумочки сигаретку-соломинку выщелкнула. Я зажигалку поднес, подмигнул, улыбнувшись через силу.

– Здравствуй, русалка зеленоглазая. Не присмотришь за котиком недельку?.

 Оставила недопитый стаканчик на перилах, кивнула с надменной иронией сквозь затемненные очки, будто мелочь в шапку швырнула. Гармонично выпирающие ниже трепетной спины булочки-батончики-ягодички приостановили движение на полушаге; вздрогнули, будто в раздумье, и вновь задвигались-закрутились в такт цоканью десятисантиметровых каблучков вниз к выходу. Обернулась:

– У тебя фамилия Кошкин. Не люблю котов, – прозвучало, как приговор, не в ее я формате. Все меньше русалок в наших колодцах.

 Сглотнул слюну, допил кофе из стаканчика. «Три в одном», то самое, из пакетика двухрублевого, но преподнесла неординарно. Сунул окурок в консервную банку, к перилам привязанную. Окинул взглядом безжизненные фиолетовые панели, серую зашарканную лестницу, некогда белые стены в грязно желтых разводах, и настроение, без того минорное, осыпалось и покатилось вслед за скомканным пластиком мимо ступенек в сторону мусоропровода.

 Вернулся в комнату, прикидывая на ходу, выдержит ли двойной компьютерный провод сто килограммов. Мимоходом в зеркале мелькнул и отвернулся. Попроситься в двойники, вдруг кому захочется с главой государства разобраться, а я уже наготове – "застрелите и утритесь». Дожился до разговоров с котом и приколов над собой нелюбимым. Одиночество – брат нездоровых чувственных дум. Рад бы топить за позитив, но… оформляю в слова жизненный опыт, а в нем сплошная горчица.

 Мысли никуда не денешь. Знаю многих, вырастивших сыновей, посадивших аллеи деревьев и настроивших кварталы домов. Так же грызут себя: недоделали, недодали, недосадили – клянут себя за лень, неуспешность, неумение. Наверное, мысленно пожирать прожитую жизнь – это такой русский способ развлекаться. Самоедство.

Очередная полоса в жизни. Не совсем черная, а,скажем так, не хорошего цвета. Навязчивая идея отравляет жизнь и, впереди уже не светлое, а страшное будущее. Так бывает. Надо что-то менять: работу, друзей, место жительства, заменить идею фикс другой идеей, более светлой, а иначе съешь самого себя.

 Ткнул кнопку ноута и увидел девять фотографий: пять женщин и четверо мужчин. С удивлением узнал Степана Сергеевича, Изольду, Полю и модельную соседку.

– Ба. Знакомые все лица!

 Приятный баритон проворковал: «Every time,* даже когда не видишь цели, надо к ней идти, и цель сама найдет тебя и сделает счастливым!»

 Экран нетбука светил красочным посланием и нагло врал о раздаче личного счастья на тропических островах. Цена вопроса – тысяча баксов, срок исполнения – неделя, гарантия – вся оставшаяся жизнь.

 Еще раз внимательно прочитал страничку, пополняя список неисполнимых мечт, хотя… почему неисполнимых?

 Полистал-подвигал пальцем по столу пятитысячные купюры, врученные Степаном Сергеевичем: «Счатье не деньги, его всегда мало, а, впрочем, и денег мало. Богаче не сделают, беднее – некуда». Повеситься и на Сейшелах смогу.

 "Надо что-то в жизни менять. Какой-никакой, а поступок, даже смелый. Добавить в скучную пустоту огонька и юмора, прозябать так с музыкой, – посмеялся над собой. – Решительность на инфантильность похожа, вроде бы и на судьбу надеюсь, но это не фатализм, а ожидание от моря погоды. Грустно."  Оглянулся на кота.

– Куда ж тебя. Серый, пристроить?

* Каждый раз (англ.)

Глава 5 Общее в нас

Люди не устают разочаровывать и смешить  Бога

 В полупустом бизнес-классе «Боинга-747» неподвижно сидели и напряженно высматривали счастливую судьбу в спинках передних сидений девять, считая меня, особей "мужеска и женска" пола, приодетые турфирмой в ярко желтые майки, бело-серые полуштаны «бермуды» и фиолетовые банданы.

Перед стартом «огламуренный» голубоватый стюард, с модной стрижкой «пилотка» и обведенными красным губами, провел по салону модельную соседку. Девица, узнав меня, гордо вскинула подбородок и манерно разместилась в задних креслах.

Впрочем, я в недоумении присматривался к теплой парочке: Степану Сергеевичу и Изольде. Память назойливо продиктовала: «Стройная, двести-сто шестьдесят-двести», – не «стройная», а «пышка-кругляшка». Грустно взглядывая голубыми глазками над румяными вздрагивающими щеками, повествовала соседу тяжелую историю, заставившую перечеркнуть унылое прошлое и отправиться за светлым будущим.

– Ни лицо, ни руки, ни глаза, даже имя припоминала с трудом, а только очки, носки, часы и трусы, которые он снимал под одеялом.

Внимательно дослушавший рассказ Степан Сергеевич, ерзая широкими плечами, извлек из пакета подшивку газеты «Ваши шесть соток» и начал торопливо перелистывать.

– Вот, – победно ткнул в найденную полосу. – Довлеющий и угнетающий психику ряд воспоминаний. Только природа, взрыхленная теплая земля грядок и внимательное участие близкого по духу доброго друга помогут вернуть душевное спокойствие.

 Щеки пышки-кругляшки порозовели до багровости, а лицо под русой стрижкой «на пробор» выразило нетерпеливое желание дружно поработать с отставным ветераном ПВО.

– Да я хоть завтра на дачу, и… полоть, полоть, полоть, а потом из шланга поливать, поливать, поливать…

 Перед дачником» и пышкой поместились и заботливо старались не задевать друг друга коротко стриженный качок-красавец-брюнет с повадками перекормленного короткошерстного кота и гладкощёкая мощная красотка, из породы «девка-кобыла». Сходство дополняли густые обесцвеченные волосы, собранные перламутровой малиновой заколкой в «лошадиный хвост» и распирающие штанины «бермуд» крепкие бедра, предполагающие скрытый пока креслом мощный круп. Подаренная турфирмой много размерная майка на груди девушки плотно натянулась, гармонично завершая рисунок большого тела выдающимися формами.

 В памяти всплыло словечко «секс-бомба»; красавице оно подходило без преувеличения. На поверхности души возбуждающе забулькатело черно-белое чувство зависти к пострадавшим от применения.

– Подружка двадцати шести лет, стройняшка и умница, Ленка Журавлева. Мечтала о женихе с трехсоттысячной зарплатой, а нашла со стотысячной и стала Синицыной, развелась и превратилась в "никто". Посвятила себя богу. Ходит в глухом и длинном черно-сером платье, на лице скорбно-постная мина, – грустно, но громко повествовала блондинка.

– Тупые, – соглашаясь, резюмировал Качок. – Нужно тебе триста тысяч, бери трех мужиков по сто или пять со средней зарплатой. Кстати, таких, как я, надо восемь, а то сразу в монастырь. Ну,тупая!

– Ей бы с парнями кувыркаться да детей рожать, – блондинка, привлекая внимание, тронула Качка за плечо, – а она и себя обокрала, и кого-то, судьбой ей предназначенного, счастливым не сделала. Жаль дурочку, … и себя жаль. Не дай Бог такой судьбы.

– А у меня приятель бросил пить и начал в храм заглядывать, – подхватил Качок.– Спрашиваю: «Как результаты?» Отвечает: «Нормально, – с половиной города переспал, приступаю к другой.»

– А он догадывается, что вторая половина города – это мужики? – пошутила блондинка.

– Секс не водка и не наркотик, даже не курение, – Качок внезапно возбудился и закраснел. – Понимаю приятеля: секс – это здоровый образ жизни, а кому-то и спорт, и релаксация после запредельных нагрузок.

– И дорога к Храму Любви, – девушка легко засмеялась и примирительно прислонилась плечом. – Дарят другу любовь и ласку, и лицу партнера вреда не наносят.

 И к бабушке не ходи: девушка-спортсменка и друг-спортсмен из компьютерного объявления.

 Выпрямив узкую спинку и прикрыв бледными ладошками не распрямляющиеся коленки, нервно дергался и крутил лысоватой головенкой на тонкой шее тридцатилетний хлюпок, офисный крысеныш: никаких «обязательств» не потянет; похоже, и потребности с трудом вытягивает. Вполголоса смущенно «изливал душу» Полине Сергеевне.

– У меня и девушка была. Любили, а секс не состоялся. Стеснялся попросить, она, скромная, не предлагала. Прочитал в проспекте турфирмы, «Если не счастлив сейчас, то «сейчас" может превратиться в судьбу». Взял кредит и поехал. Знакомые и родня воспринимают не то, чтобы неадекватом и придурком, но точно не от мира…, а я такой и есть.

 Искренне раскрываясь, человечек воплотился в диагноз. Смеяться грех, а, нет сил сдержаться. Не брутал парень: сильных слов не говорит, поступков за гранью не совершает. Женщины таким на генном уровне, подспудно не доверяют: не кажется он надежным и защитником, но могут, реализуя материнский инстинкт, в сыновья взять.

– А по знаку Рыба или Овен?

– Не Рыба и не Овен. Скорпион я, – хлюпик-крысеныш приосанился, искоса взглянул на меня и вновь повернулся к спутнице.

 Полина Сергеевна перебирала мелочевку в сумочке. Выглядела по-домашнему уютной и надежной; таких называют с расширением «тетя», – тетя Оля, тетя Паша, тетя Маша. В нашем случае, тетя Поля, так и буду к ней обращаться, дистанцию обозначать, чтобы мыслей глупых в головах не возникало. Выхватила у стюарда обед и заботливо, приговаривая и сюсюкая, хлюпика накормила.

– Компотик, – отпила глоток, причмокнула. – Скорпион двигается скрытно, а нападает внезапно. До дна, и ягодку на десерт.

 Парочка меня заинтересовала, точнее, напрягли короткие, колючие, исподтишка, явно недружественные взгляды хлюпика. Торопливо пролистав в голове инфу о себе, не нашел ничего заслуживающего внимания посторонних и незнакомых, но отложил в мозгу закладочку: «Нота бене», обрати внимание, запомни хорошо, – ни рыба, ни мясо, но укусить может".

 Назойливое бубнение в рифму и вальяжное цитирование классиков из школьной программы с головой выдало поэта и музу. Обернулся и удивился прическе Музы. Все цвета радуги на одной голове. Учебник физики за восьмой класс: «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан», – коричневый, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый. Бездна креатива. Черная кудрявая шевелюра, горбатый нос и усы под ним – поэт. Прислушался.

– Низменные инстинкты все вытравил; только высокое искусство и чистота чувств на базе духовности, да, – на честном глазу уверял голос с кавказским оттенком за спинкой сиденья.

– Хорошо-то как, – из глубины души выдохнула «Муза» и начала рассказывать. – Пять лет тому бросила учительствовать и поклялась не возвращаться в школу, все только из-за низменных инстинктов молодой поросли… да и в своей головушке десяток тараканов одномоментно обнаружила. Поначалу подающей надежды считалась, даже на «Учитель года» номинировали, а тут довела своих креативных противных до выпускного,… на котором и оказалась самой сексуально востребованной. Вернулась утром уже «одухотворенной». Благо, папашка-мажор выдержал два года совместного житья, но «сделал ноги», едва на «официоз» намекнула. Теперь дочку воспитываю. Мажор в свите президента трется. Жаль, зарплата нищенская: всего десять тысяч на алименты присылает.

– Американских баксов?

– Русских рублей… раньше были деревянными, но сейчас здорово подешевели.

– Грустно, да, – снова сбился на кавказский акцент поэт. – Стихи слушай. Сам написал, да.

 Осенний ветер листья закружат,

 Клубясь в рекламном многоцветье;

 И отдаленность, улицу ужа,

 Мои мечты проводит в бесконечность. Да.

– Противоречивые, и оттого иногда внезапно грустные стихи, – приложив пальчик к уголку губ, комплиментарно оценила Муза и тем же пальчиком смахнула отсутствующую на ресничке слезу.

 Только поржать: где она противоречие и грусть рассмотрела? К поэтам и особенно поэтессам у меня не простое отношение. Студентом занимался в литературном объединении "Молодые голоса" и однажды удостоился общения с двумя подружками-поэтками. Ну, не умею я сказать, что стихи никакие: вдруг творческую искру убью. Чтоб не молчать, мычал поощрительно в течение двух часов и на свою беду разбудил творческую энергию. Девушки встречали меня на входе, и сразу начинали фонтанировать "новым я". Через два дня я забыл дорогу в дом творчества, и литература, потеряла перспективного автора.

 Пролететь тысячи километров для встречи с доморощенным «неординарным» стихоплетом. Впрочем, охмуряя девушку, в правильном направлении парень движется: чтобы создать шедевр, надо с Музой переспать. Поискал глазами, куда бы зацепить компьютерный шнур, и заметил наушники, надел торопливо. Указательным пальцем на дисплее выбрал «Music songs The Beatles. Любовь не купишь». Мысленно поблагодарил турфирму, второй раз остановившую суицид, и начал прикидывать, отчего вокруг "знакомые все лица". Склонность к иронии и критическому анализу у меня в крови.

 Отвернулся к иллюминатору, накрылся пледом и захохотал: перед глазами весь список утренних объявлений из компа. Отсмеявшись, попытался вычислить черта, собравшего «десять негритят» в одном рейсе на непонятную потеху; и бросил: слишком мало фактов. Решил разбираться с непонятками по мере поступления и накопления. Гора загадок неизбежно преобразуется в факты и выводы, количество сменяется качеством.

 Запоминая лица, еще раз осмотрел салон. Герои с биографией. Все однажды или многожды обожглись на первой любви, теперь надеются поймать второй, а некоторые очередной шанс; пытаются стать счастливыми, учтя предыдущий негативный опыт.

 Достал из рюкзачка пачку разноцветных маркеров, выбрал побелее и нарисовал на своей бандане сердце, пронзенное стрелой. Улыбнулся во весь рот, и девушка-лошадь расцвела-заулыбалась, протянула руку за фломастерами. Качок-красавец прожег взглядом и так же прихватил пару карандашей. Девушка нарисовала призывно улыбающуюся сладострастную русалку, широкобедрую, как карась, и полногрудую, как сама. Радостно зарделась, когда двумя руками изобразил выдающийся бюст и с восторгом поднял большие пальцы вверх.

 Стриженный качок, показывая рисунок, опустил бандану до кончика носа. Белым по фиолетовому череп и скрещенные кости, а внизу надпись: "Не влезай – убью!".

 Девушка сложилась пополам и начала хохотать, самолет задрожал и затрясся; а обеспокоенный стюард, слезно морщась от бьющей по голубым глазам женской красоты, попросил тишины.

– Девушка не веселитесь так бурно, чтобы не создавать излишнюю турбулентность.

– Хотелось бы долететь благополучно, – напомнил о себе уязвленный качок.

 Тело затекло, решил размяться. Подошел и наклонился к Степану Сергеевичу.

– Привет, Сергеич. Люди часто похожи на геометрические фигуры: есть прямоугольники, овалы, ромбы, квадраты; есть сплошь из тупых углов; отдельно народ отмечает круглых. Абстракционистам даже выдумывать не надо. Точно, как в нашей группе.

– Изольда, познакомься с нашим ЖЭКовским клоуном, – без радости представил меня Степан Сергеевич.

– Клоуном жить проще и свободней, в рамках своей дурости. Чем дурнее, тем свободней. Можно говорить, о чем умные молчат.

– Сама видишь: все шутит и шутит, и меня до инфаркта едва не дошутил.

– Мы с Изольдой знакомы, двести грамм мороженого на двоих съели, а шутки для клоуна – подушка безопасности. Чем смешнее шучу, тем от плахи дальше.

– Чур-чур, тебя, – Степан Сергеевич торопливо листал подшивку «Ваши шесть соток». – Слова материальны: могут голосом отозваться и подзатыльником приложить.

– А я сразу заметила: улыбаешься ты грустно, – сочувственно отозвалась Изольда. – Пристроил котейку?

– Нашлись сердобольные старички снизу, взяли Серого на пансион, а юмор без грусти-печали – тупое ржание. Будем печалиться в поисках осмысленных улыбок. Сергеич, что там с маршрутом и местом назначения?

– Уже почти на Сейшелах, – Степан Сергеевич прихлопнул ладонью подшивку. –  Пересаживаемся в гидросамолет, и через пол часа десантируемся на коралловый атолл, а там счастья на всех хватит.

– Красава, Сергеич. Ты уже шутить начал.

– Заразительны дурные примеры.

Глава 6 Песчаный берег, пенистый прибой

Еще и врут, будто мы произошли от обезьян.

Ни хрена пока не произошли и уже не произойдем

После посадки в тропическом аэропорту, ожидая продолжения путешествия, потолклись перед памятниками аборигенам без лиц: парню с гитарой и девушке с «тамтамом», туземным барабаном. Безостановочно крутившая по сторонам остреньким "буратинным" носом под разноцветной челкой Муза вдруг разразилась речью.

– Обратили внимание, голуби на памятники не садятся. "Посадочные места" на памятниках скульпторы иголками вооружают и правильно делают: памятники – это история. Плохая ли, хорошая ли – другой вопрос. Срать на свою историю и самим не достойно и другим позволять нельзя, даже птицам, даже высокого полета.

 Особенно удивился резкому гласу субтильной чужеземки водитель подкатившего открытого микроавтобуса, тощий белозубый, черноусый мулат. Недоуменно и безотрывно, пока мы грузились, то пялился на разноцветную пигалицу, то переводил озадаченный взгляд на скульптуру. Очнулся, когда его нижняя челюсть громко ударилась о его же грудную клетку. Подтянув губу, слюни и челюсть на место, рявкнул что-то вроде: «Чингас! Эйсгёрл, стоп де маднесэбавт де Рок»*, – и неспешно повез в дальний конец аэропорта к самолетику на колесах-поплавках. Едва успел прочитать надпись над терминалом «Л.Ф.Вэйд Интернэшнл Аэропорт». Ассоциации с Сейшелами не возникло. Покосился на штаны, и в мозгу почему-то всплыло название «Бермуды». Мать твою, уже не скучно.

Роль стюарда теперь исполнял второй пилот, баскетбольного сложения усатый негр, которому, лишь взглянув на раздувающиеся ноздри приплюснутого носа, уже не хотелось возражать, он выдал каждому спас-жилет и парашют и предложил надеть.

– Этот сверху, снизу тот.

 Пышка «двести-сто шестьдесят-двести», пока стюард, с выступившей на губах слюной, вожделенно сопя и страстно потея, пытался умять лямками парашютных ремней и мускулистыми чёрными руками ее пышные «два по сто» в единое компактное «двести», утробно захихикала:

– Говорят, негры никогда, ничего и никого не стесняются; ведут себя просто и естественно, особенно в постели, – это и принесло им славу великолепных любовников, а вовсе не размер…

– Голодной куме хлеб на уме, – укоризненно покивала мягким подбородком Полина Сергеевна, она же тетя Поля.

– Не хлеб, а…, – торопливо собрался пошутить поэт, но оборвал фразу после короткого удара Музы остреньким кулачком по ребрам.

– Не будь пошляком.

– Убить нас хотят, а деньги присвоить, – заскулил, тычась носом меж крутых холмов теть Полиной груди, хлюпик.

– Бог с тобой, – нежно одернула мудрая теть Поля, – за тысячу баксов так далеко убивать не возят.

– Поддерживаю, – солидно пробасил Степан Сергеевич, пихая в пакет свои «Ваши шесть соток». – За маленькие деньги особо изощряться не будут. Тюкнули по головенке на выходе из лифта, деньги забрали, а ты и возразить не успеешь.

 Стюард-пилот-негр распахнул дверь, выглянул, остужая встречным ветром разгоряченное лицо, и жестом пригласил выметаться.

– Кольцо дергать нет, – пояснил на языке Пушкина и Гоголя. – Открывайся сам.