Опережая некролог

* Дорогая Раиса Самойловна!

Ну что Вам сказать, дорогой наш товарищ и друг, когда Вы хотите наблюдать жизнь искусства, уйти на пенсию и мысленно как бы распроститься со всеми волнениями – приятными и неприятными?

Волнения артиста Вам понятны, но уверен, что сегодня Вы будете волноваться и, придя домой, воскликнете: «До чего же это волнующе! А как же те артисты, которые десятки лет должны быть в таком взволнованном состоянии?!»

Мне лично известие о Вашем уходе на «покой» приносит грусть. Ваш труд – не профессия, а призвание. И как бы некоторые «работники» в искусстве ни стремились создавать стиль работы, схожей с фабрикой, Вы и Ваши товарищи, в отличие от них, многолетним трудом доказываете, что это творчество, а оно требует совершенно иных условий для эффективного труда в искусстве.

И вот эти-то качества у Вас наличествуют, хотя и Вы не без греха – одного любите больше, другого – меньше, любите выпустить одного раньше, другого – позже, любите посудачить, посочувствовать, знаете жизнь того артиста, которого планируете в концертах.

Как правило, артисты платят Вам любовью, признанием и уважением. Даже когда артист отказывается от концерта, на телефонный звонок Раисы Самойловны обязательно подойдет, а если не подойдет в силу певческого режима, то будет абсолютно уверен, что Раиса Самойловна поймет правильно. Обидам тут места нет.

А с какими именами связан Ваш труд! Борисов, Радин, Корф и Рудин, Хенкин, Менделевич, Смирнов-Сокольский, Алексеев, Русланова, Голованов, Нежданова, Гельцер… Какие значительные явления в искусстве, и каждый имеет свой характер, а ведь Вам доводилось беседовать с ними, и не раз!

Перечень славных имен можно увеличить, но суть сейчас в том, как же так – вдруг, одним махом со всем расстаться?! Ведь Ваша специальность особенно ценна тогда, когда есть опыт и знания, а они приобретаются годами.

Извините за пространные изъяснения, но они также свидетельствуют о том, что Ваш уход из труда в искусстве волнует всех тех, кто с Вами больше или меньше встречался.

Если перерешение Вашего вопроса невозможно, то примите наши добрые чувства, дорогой наш товарищ Раиса Самойловна!

Примите пожелания здоровья, а значит, и радости в жизни!

Ваш И. Козловский27/V 1959Домашний архив

Мама плотно общалась с действительно великими людьми того времени. Я сейчас тоже плотно общаюсь с великими людьми своего времени. Не будем сравнивать ни времена, ни великость людей. Знаю только, что все великое, к сожалению, забывается, времянки становятся временно великими. Единственная успокоительная надежда, что великие следующего поколения так же канут в Лету, как все, что кануло на протяжении истории.

Думаю, что миссия всего сегодняшнего – пытаться по возможности всеми силами закрепить великое вчерашнее в сознании нынешних. Формулирую витиевато, но по мысли для меня необыкновенно точно. В этой связи обращаюсь к матушкиным воспоминаниям о великом артисте-чтеце Владимире Яхонтове – друге мамы, которая для него была редактором и первым слушателем программ.*

* …О нем говорили, что Яхонтов может прочитать табель-календарь, как лирическое стихотворение, и телефонную книжку, как захватывающую драму.

…Я знала его с первых его дерзаний на поприще нового, им рожденного искусства, позволявшего одному-единственному исполнителю создавать емкое и многоплановое действие…

…Получив в конце войны небольшую квартирку на Никитском бульваре, он не дождался, пока ему поставят телефон, нужный ему до зарезу. Теперь мы жили почти что рядом, и он стал по утрам приходить ко мне, говорить по телефону.

Эти утренние посещения сблизили Владимира Николаевича с моей семьей. Человек, внимательный к людям, крайне обязательный и привлекательный, Яхонтов стал любимцем всех моих домашних. Он подолгу беседовал с моей матерью о всяких житейских делах, с моим мужем-скрипачом о музыке, проявляя тонкий вкус и понимание в этом вопросе. Необыкновенно мил был он с моим 10-летним сыном Шуриком. Он его называл на «вы». Разговаривал всегда серьезно, как со взрослым.

– А как вы, Шурик, думаете?

– А вам, Шурик, нравится, как я читал?

Вообще проявились его заботливость, его нежность к детям. Он их любил. И всех называл на «вы».

…Душевная щедрость Яхонтова проявлялась и в страсти делать подарки. Тем людям, которых он любил, со стороны которых ощущал ответное чувство, он дарил много и всегда тщательно и изобретательно выбирал, что подарить, чем порадовать одариваемого. Однажды, к ноябрьским праздникам, он принес всей моей семье по бонбоньерке с конфетами. Причем каждая бонбоньерка и ее содержимое соответствовали тому лицу, которому они преподносились. Уж где он раскопал эти нарядные и изящные безделушки? Может быть, даже заказал специально.

Мой муж, А.Г. Ширвиндт, как-то после посещения яхонтовской программы «Петербург», высказал Яхонтову свое восхищение этой работой и в разговоре несколько раз упомянул о замечательно удачном использовании маленьких разноцветных зонтиков. Через некоторое время Владимир Николаевич явился к нам и преподнес моему мужу прелестную безделушку – два крошечных зонтика, вырезанных из слоновой кости…

Ширвиндт Р.С. Воспоминания о Яхонтове / Лит. обработка Н.А. Голубенцева. РГАЛИ. Ф. 2984. Оп. 1. Ед. хр. 29.

Революционная молодость моей мамы – это семечки по сравнению со вкладом папы в победу Октября, ибо папа помимо музыкального образования имел еще и юридическое – окончил юрфак Московского университета. Вот что он писал в своих воспоминаниях.*

* …Мой старший брат Е.Г. Ширвиндт, молодой, только что окончивший университет юрист, в дальнейшем один из видных работников советской юстиции, сразу определил свое отношение к совершающимся событиям и во многом ускорил ту переоценку ценностей, которая происходила тогда в нашей семье…

…В первые дни Октябрьского переворота мне посчастливилось благодаря моему старшему брату присутствовать на тех исторических заседаниях II Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов в Смольном 25-го и 26 октября, где были приняты первые декреты – о земле, о мире, о переходе власти к Советам. Я до сего дня не могу забыть момент, когда впервые увидел Ленина. Я стоял в зале Смольного среди солдат, матросов, вооруженных рабочих. Вдруг возник какой-то неясный гул, сотни людей повернули головы в одну сторону. Я оглянулся и увидел, как вдоль стены быстро идет, почти бежит Ленин. Он взошел на помост и, заранее прекращая жестом приветствия, сразу заговорил необыкновенно уверенно, просто и деловито о задачах момента, о первых основных мероприятиях советской власти…

…Дни шли за днями, насыщенные борьбой за становление и укрепление молодой советской власти. Пришел январь 1918 года. 5 января по старому стилю рано утром примчался домой на пароконном экипаже (бывшем выезде царской фамилии) мой брат. Он был взволнован и куда-то очень торопился. «Я, – сказал он, – от товарища Гусева». Гусев был секретарем Петроградского военно-революционного комитета. «Мне поручено срочно составить секретариат для сегодняшнего заседания Учредительного собрания в Таврическом дворце. Я беру для этого вас, троих моих братьев, и еще одну студентку консерватории. Ваша основная функция – за отсутствием стенографиста записать как можно больше». На этом инструктаж закончился.

И вот вскоре начальник охраны Таврического дворца товарищ Железняков пропускает нас в зал. Мы сидим на этом историческом заседании за длинным, покрытым красным сукном столом, рядом с трибуной для ораторов. (На следующее утро нам показали номер газеты «Грядущий день», где автор в отчете о заседании Учредительного собрания иронически пишет о посаженных за стол безусых юнцах, которые должны были «изображать» секретариат.)

В зале очень шумно. Шум временами заглушает выступающих, слышно пение «Интернационала».

Представители правого крыла подчеркнуто торжественны. У многих, как, например, у эсера Гоца, – красные ленточки в лацканах пиджаков. На трибуну один за другим поднимаются медлительно-важный Чернов, Церетели, Либер, Дан и другие меньшевики, эсеры и кадеты. Постепенно страсти разгораются. В особенном раже левые эсеры: Мария Спиридонова безостановочно стучит кулаком по пюпитру, стараясь заглушить неугодных ей ораторов, громко кричит: «Долой!»

Обводя глазами зал заседаний, я вижу в ложе прямо перед собой Ленина. Среди этого бурного океана страстей он кажется абсолютно спокойным. Выразительно жестикулируя, он просто и деловито с кем-то беседует. Окончив разговор, он выходит из ложи и направляется в президиум. Проходя мимо нашего мальчишеского секретариата, он лукаво улыбается. Ленин садится неподалеку от нас, рядом с Урицким и Розмирович. Он разговаривает с ними, даже не глядя в зал и не прислушиваясь к речам, как будто происходящее в зале его совершенно не касается. Чувствуется, что ему невыносимо скучно, как на плохом театральном представлении.

Глядя на наши старания, старший брат улыбается и тихо говорит: «Се-Фи-То-Бо». Мы все дружно смеемся.

Чтобы пояснить его слова, надо рассказать о наших детских годах в городе Одессе, где мы, четыре мальчика, обладавшие хорошими музыкальными способностями, обучались игре на скрипке у начинавшего свою педагогическую работу П.С. Столярского и М.Т. Хаита. Наши педагоги, чтобы привить нам любовь к ансамблевой игре, усердно снабжали нас обработками для квартета скрипачей в изданиях Петерса, Литольфа и Гутхейля. Когда накопилось большое количество этих транскрипций, их переплели в четыре толстые книги, сделав на них тисненные золотом надписи: «Се-Фи-То-Бо» – по первым слогам наших имен: Сеня, Филя, Толя, Боря. Детский квартет скрипачей «Се-Фи-То-Бо» стал вскоре популярным среди многочисленных «вундеркиндов» Одессы. Теперь, услышав шутливую реплику старшего брата, я подумал: «Чего только не делает человеческая судьба! Кто бы мог предположить, что четыре маленьких мальчика, мирно разыгрывающие на своих детских скрипочках музыку Боккерини, Гайдна и Моцарта, в будущем составят секретариат самого бурного в истории России собрания?»

Вспышка магния. Кто-то нас снимает. Мы добросовестно стараемся фиксировать речи, записываем с лихорадочной быстротой то, что доносится с трибуны, а также выкрики с мест. Заседание идет невыносимо долго. Учредительное собрание отклоняет «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа» и основные декреты советской власти. Фракции большевиков и левых эсеров покидают зал заседания, заявив, что Учредительное собрание и по составу, и по системе выборов выражает «вчерашний день революции».

Уже поздно ночью вооруженные матросы-балтийцы во главе с Анатолием Железняковым прекращают заседание, предлагая всем немедленно разойтись. Некоторые депутаты пытаются протестовать и оставаться на местах, но матросы решительно их выпроваживают.

Мы первыми пришли в Таврический дворец и последними его покидаем. Ночной Петроград неспокоен: когда мы проезжаем по Троицкому мосту, кто-то пытается обстрелять экипаж, в котором мы едем…

Анатолий ШирвиндтДомашний архив

После разгона Учредительного собрания папа и мой дядя, его брат-близнец Филипп, закончили с революционной деятельностью, вспомнили, что они юристы, и захотели поступить на службу в Народный комиссариат государственного контроля. Несмотря на революционное прошлое и приближенность к Ленину, устроиться туда на работу было непросто. Вот анкета Филиппа.*

* Анкетный лист

Имя, отчество и фамилия: Филипп Густавович Ширвиндт

Возраст: 25 лет

Место службы до Февральской революции и должность:

частная педагогическая деятельность

Место службы до Октябрьской революции и должность: то же

Время поступления на службу в Государственный к-ль: 23/VIII 1920

Занимаемая ныне должность: помощник контролера

Получаемое содержание: 3700 р.

Получал ли нормированные продукты из какого-либо учреждения без карточек, где, когда и сколько: не получал

Получал ли ненормированные продукты, где, когда и сколько: не получал

Провозил ли с собой ненормированные или нормированные продукты из командировки, когда и сколько: нет

Размер расхода за октябрь, ноябрь и декабрь 1919 г. и январь 1920 г. на одежду, квартиру, питание и продукты: 5000 р. в месяц

Партийная принадлежность, время вступления в партию и № билета: беспартийный…

ГА РФ. Ф. А406. Оп. 24а. Д. 13895. Л. 16.

Сегодняшние противники всяческих бюрократических бумаг могут увидеть истоки этого чисто советского явления. Когда братья поняли, что контролировать еще опаснее, чем конспектировать Ленина, то вспомнили, что они еще и музыканты. Вот документальное подтверждение этого перевоплощения моего папы, подписанное лично Луначарским.*

* 27 марта 1920

В Народный комиссариат рабоче-крестьянской инспекции

Тов. Ширвиндт находился на службе в б. Наркомгосконе в качестве контролера и вместе с тем состоял артистом оркестра Большого государственного театра. Ввиду того, что т. Ширвиндт желал бы посвятить себя исключительно художественной работе и таковая работа может быть продуктивной только в случае, если т. Ширвиндт всецело отдастся ей, Управление государственными театрами ходатайствует об откомандировании его в распоряжение дирекции Большого государственного театра.

Малиновская

Поддерживаю это ходатайство, нарком А. Луначарский

ГА РФ. Ф. А406. Оп. 24а. Д. 13894. Л. 16.

Дядя Филя, чтобы быть не абсолютно похожим на папу, вместо скрипки взял виолончель. Но и в музыку спрятаться от революции и репрессий тоже не всегда удавалось. В справочнике «Театральная Москва» за 1947 год написано, что Ширвиндт Ф.Г. работает в оркестре Московского государственного еврейского театра на Малой Бронной. Казалось бы, покой и тишина. Музицируй – не хочу. Но убили Михоэлса, и театр закрыли в ходе борьбы с космополитизмом.

Мы жили в одном доме – дядя Филя, младший брат отца дядя Боря и наша семья. Только старший брат, Евсей, жил в «Метрополе». Там, в левом крыле, располагались однокомнатные квартиры для советской элиты. Евсей был начальником Главного управления местами заключения, начальником Центрального управления Конвойной стражи СССР, возглавлял организованный им Государственный институт по изучению преступности и преступника. Был профессором, преподавал уголовное право. Первый раз его арестовали в 1938-м, второй – в 1949-м. В автобиографии, сохранившейся в архиве, он писал в 1955 году: «С октября 1933 года по 12 марта 1955 года мне зачислен непрерывный трудовой стаж по моей последней должности – старшего помощника Генерального прокурора СССР, так как после моего незаконного ареста в 1938 году я полностью реабилитирован и восстановлен в партии со стажем с февраля 1919 года». Они возвращались сильными – дух воспитывался в лагерях. Он крепкий был, а умер от какой-то глупости типа ангины или прыща.

Брат отца Евсей. Сын Евсея, мой двоюродный брат Бобка – мы похожи

Сын Евсея, Борис, мой двоюродный брат, прошел войну артиллеристом, а после нее стал профессором, создателем системы школ-интернатов. Он был фанатом пионерии. Как сейчас выяснилось, не напрасно: наркоты и убийств в 3 классе во времена пионерии не было и семиклассницы не рожали от четвероклассников.

С Бобкой мы дружили. У него была дача в поселке Старый Большевик, недалеко от дач разведчика Абеля и первой парашютистки. Там собиралась удивительная компания фронтовиков, Бобкиных друзей. Ландшафт был пронизан каналами типа арыков, которые стремились к водохранилищу. Туда регулярно падал нынешний министр Правительства Москвы, руководитель департамента культуры, а тогда четырехлетний Александр Кибовский, внук одного из друзей-фронтовиков. И мы его оттуда постоянно вынимали. К чести Александра Владимировича, он этот эпизод помнит, но мне за него не мстит.

Младший брат отца, Борис Густавович, и его жена Зина были крупными педиатрами. Своих детей у них не было, и они становились кураторами всех рождающихся детей: когда в актерской среде что-то рождалось, сразу несли им. Каким бы страшным это произведение актерского искусства ни было, Зина восклицала: «Боря, посмотри, какой шикарный ребенок! Просто шикарный!»

Борис Густавович всю войну был начальником военно-санитарного поезда (ВСП). Поезд был сформирован в Москве 25 июня 1941 года. Сохранились документы того времени. Вот выдержка из одного его отчета.*

* Отчет о работе ВСП № 38 за период времени с 7/VII по 12/VIII 1941 года

Поезд был сформирован Пресненским райвоенкоматом гор. Москвы и 7/VII в 11.00 был направлен в гор. Новгород, куда прибыл в 8/VII в 16.50.

По предписанию нач. РЭП № 96 поезд 11/VII в 4.00 отбыл из Новгорода для погрузки раненых в Старой Руссе и разгрузки их в гор. Костроме. В Ст. Руссу прибыли 11/VII в 16.15.

Вскоре после этого на станцию был произведен налет вражеской авиации и бомбардировка пути, причем бомбы попали в стоящий рядом с нашим поездом состав с боеприпасами. В результате этого наш поезд получил значительные повреждения: 2 вагона с находившимся в них имуществом сгорели, целый ряд вагонов, особенно штабной и кухня, сильно пострадали; электростанция совсем выбыла из строя; окна во всем составе были разбиты, рамы испорчены, посуда разбита и т. д.

Благодаря находчивости и самоотверженной работе команды удалось отцепить загоревшиеся вагоны, а весь основной состав поезда отвести в наиболее безопасное место.

Во время этих событий осколком снаряда был ранен в бедро один боец нашей команды, несколько человек получили от стекла незначительные повреждения. В одном из загоревшихся вагонов находились легкораненые, за десять минут до этого погруженные из пришедшего из Порхова эшелона. Им удалось спастись, документы их сгорели.

Несмотря на произошедшее, 12/VII с утра была произведена погрузка поезда ранеными. В силу того, что из состава выбыло 2 вагона, число мест сократилось на 122. Всего погружено 332 человека (основной их контингент – 224 человека из эвакогоспиталя 2017). По настоянию производивших погрузку и эвакуацию лиц (во главе с представителем санотдела Северо-Западного фронта…) в поезд пришлось поместить помимо раненых бойцов и часть гражданского населения, пострадавшего при бомбардировке 11/VII, а также ряд больных, в том числе детей, из городской и железнодор. б-ц, подлежащих в связи с эвакуацией учреждений Старой Руссы вывозу из города.

Борис, младший брат отца, начальник военно-санитарного поезда

Для этих больных был выделен изолятор, куда было вмещено 36 человек, среди них находились дети – раненые и больные острой инфекцией (скарлат. и дизентерия). Погрузка происходила в такой обстановке, при таких быстрых темпах, что разобраться в контингенте погруженных больных удалось лишь в пути следования, когда и выяснилось только, что в изолятор попали острые инфекционные больные.

По окончании погрузки 12/VII в 13 часов поезд отправился через станции Бологое – Бежецк – Рыбинск на Кострому. В Нерехте по распоряжению ЗКУ (без уведомления нас) направление было изменено – через Иваново на Казань, куда поезд прибыл 16/VII в 16.00…

Нач. ВСП № 38

В/Врач 2-ранга Б.Г. Ширвиндт

ГА РФ. Ф. А582. Оп. 1. Д. 40. Л. 14 и 15.

Ну вот я мысленно перелистал страницы биографий своих предков и с гордостью понял, что кое-что помню, при этом с огорчением осознал, что очень многое забыл. Но багаж воспоминаний, конечно, определяется не количеством, а эмоциональным наполнением тех эпизодов, которые вспоминаются.

Несмотря на 1937 год, семейный отдых в Плёсе

Наблюдаю сейчас массу браков прекрасных людей с огромными перепадами возраста (видимо, действовали по принципу: при развилке без указателя надо ехать налево – а вдруг?). Дай им Бог, но я это не очень понимаю. Мне кажется, в этом есть какая-то патология. Важно иметь общие заботы, общие болезни и раздельное питание. Но и брачное долгожительство – тоже работа не из легких. Тут надо выстроить какую-то систему взаимоотношений. К 65 годам совместной жизни многое атрофируется, многое ужесточается, а многое стабилизируется. О том, что атрофируется и ужесточается, лучше не говорить, а тем, что стабилизируется, в качестве ликбеза могу поделиться.

Юношеская романтика трансформируется в возрастную лирику. Мы пережили бриллиантовую свадьбу и осторожно надеемся на благодатную (для тех, кто тоже надеется, объясняю: это 70 лет брака). На некруглые даты с 60-ти до 70-ти обязательно нужно дарить предметы первой и второй необходимости. Не так давно я менял пару золотых коронок на модные керамические. Чтобы не пропадал золотой запас, я преподнес его Наталии Николаевне, сопроводив высокой лирикой:

Скажи, дорогая, что толкуКласть зубы златые на полку.Из них получилось колечко.Поставь мужу лишнюю свечку.

Долгожители в нашей семье не только мы. Дача – моя ровесница, как стояла, так и стоит, только подпорки иногда меняются. На фоне нынешних особняков и вилл наш уютный сарай, конечно, теряется. Терраса сохранилась в прежнем виде. При сегодняшнем всеобщем беспамятстве великая придумка – «Бессмертный полк» – останавливает, как минута молчания, нашу безумную беготню, крик и пошлятину. Но хорошо бы еще как-то фиксировать места, связанные с войной. Наша дача – одно из таких мест. Она под Истрой, в 55 километрах от Москвы. Весь поселок был заселен тремя родами немецких войск. В нашем Нагорном тупике жили эсэсовцы. На террасе нашей дачи была организована столовая для среднего командного состава. У соседей напротив располагался штаб. Здесь немцы стояли месяц – с середины ноября до середины декабря 1941 года. И тот удар, который вышиб их из Подмосковья, был настолько неожиданным, что они оставили все недоеденным и недопитым на столе и забыли немецкую вилку. Она у нас сохранилась. В планах немцев было сжечь поселок, но они не успели. На участке остались три воронки. А когда отец Наталии Николаевны, Николай Павлович Белоусов, собирался посадить яблоню и копнул землю, то наткнулся на неразорвавшуюся авиационную бомбу. Она еще долго у нас лежала, мы ее перекатывали с места на место, когда она мешала играть в футбол. Потом кто-то увидел и ошалел: «Вы что …? Она в любой момент взорваться может!» Приехали саперы, чуть ли не выселили весь поселок и эту бомбу, как грудного ребенка, унесли.

Недалеко от нашей дачи, в том же Истринском районе, есть село Мансурово. Настоятель местного храма Святителя Николая – отец Вадим, с которым мы дружим около 20 лет. Он освящал Театр сатиры, многие актеры ездят к нему в храм. Он бывает на всех премьерах, поскольку теперь несет ответственность за театр. Однажды, на заре нашей дружбы, придя ко мне в кабинет, отец Вадим дал мне иконку Святителя Николая, который помогает всем, кто в пути, чтобы я поместил ее в салон машины. Я говорю: «Спасибо, но лучше я отдам ее бабушке, у нее новая машина, ей важнее». Наверное, отец Вадим быстро в уме посчитал, сколько лет может быть моей бабушке. И, наверное, получилось, не менее 150. У него вырвалось: «Как, она еще жива? И за рулем?!» Тут удивился я: «А почему она должна умереть?» Он не понял, что я хочу отдать иконку Наталии Николаевне, которая тогда приобрела новую машину, а была уже бабушкой.

Но это не все, чем Наталия Николаевна связала меня с Церковью. Однажды она мне сказала: «Нам скоро помирать, на том свете мы с тобой не встретимся, а у меня за долгие годы накопился ряд вопросов к тебе, поэтому давай при этой жизни отвечай на них». Я спросил: «А почему это мы в той жизни не встретимся?» Она сказала: «Потому что мы не венчаны. Так что отвечай мне на вопросы сейчас». Я подумал и произнес: «Ладно, давай лучше венчаться, а там видно будет». – «Где там?» – «Ну там, куда попадем».

Хоть мы и не венчаны, но потомство у нас есть. Причем с каждым днем оно становится все многочисленнее. Началась эта история с сына Миши, который сейчас уже вырос, и ему исполнился 61 годик. Я надеюсь, что он впадет в детство и опять будет грудным. В своей книге «Мемуары двоечника» Миша рассказал историю фотографии 1956 года, на которой – мы с Наталией Николаевной стоим, склонившись над коляской.*

* Наверное, это самая трогательная фотография моего детства, именно она во всех папиных мемуарах иллюстрирует появление долгожданного сына! Но есть один нюанс: на этой картинке я появился только как медийный персонаж!.. Коляска пустая!!! Дело происходит на съемках. Моя будущая мама приехала проведать моего будущего папу, и там, в реквизите, нашлась очень красивая коляска. Родители просто сфотографировались на ее фоне!