Остров Тайна

Постепенно люди заполнили баржу, заняли свободные места. Кто-то расположился в крытой кают-компании, большая часть народа осталась наверху – смотреть на берега батюшки Енисея. Нечасто простому человеку даётся возможность проехать, проплыть по реке. Некоторые едут впервые, им интересно путешествовать на воде, рассматривая неповторимые красоты! Когда ещё представится случай ощутить себя вольной птицей?

Наконец-то на палубу поднялся последний пассажир. Кондуктор на берегу дал длинный свисток. Поддерживая его, ударила рында. Матросы подняли трап. Носовые забрали концы, напружинившись мускулистыми телами, шестами оттолкнули катер от берега. Почувствовав глубину, штурман повернул штурвал вправо, включил редуктор двигателя. Натужно пыхтя, судно потянуло неуклюжую баржу на середину протоки, развернуло по течению и, прибавив скорость, потащило за собой. Провожающие все еще желали счастливого пути, а пассажиры махали руками. Быстро набирая скорость, катер выдохнул паром прощальный гудок и скрылся из глаз за поворотом.

Люди стали расходиться по домам. Пристань опустела. Выждав положенное время, к берегу приблизился человек в кожаной куртке с красной звёздочкой на фуражке, махнул рукой на стоявший неподалеку другой катер. На нем тут же возникло движение. Вдоль бортов забегали матросы. Послышался грохот выбираемого якоря. Пыхнув чёрным дымом, он с баржей медленно двинулся к пристани, откуда несколько минут назад отплыл пассажирский рейс. Пришвартовался. Капитан спустился на берег, подошёл к мужчине в кожаной куртке. Негромко переговариваясь, оба закурили. Один, спокойно осматривая пристань, пыхал трубкой. Другой нервно посматривал на часы.

Вскоре в конце Пристанской улицы послышался шум. К вокзалу быстро приближались несколько пролёток с милиционерами. За ней, покачиваясь на выбоинах, катилась пулемётная тачанка. Въехав на привокзальную площадь, хранители порядка остановили лошадей. С тачанки соскочил командир взвода, быстро зашагал в сторону комиссара. После недолгих объяснений со старшим он отдал приказ на охрану прилегающей к речному вокзалу территории. На углу пересечения двух улиц, выставив грозный пулемёт, встала тачанка. Вооружённые милиционеры густо оцепили площадь и пристань. Из окон соседних домов с опаской наблюдали жильцы.

Время шло. Комиссар, капитан катера и командир взвода закурили ещё раз. Наконец-то в конце улицы, останавливая встречные повозки, показался конвой. Всадники сопровождали две чёрные будки с решётками на окнах, которые тянули пары лошадей.

Возчики погоняли коней. Будки прыгали на ямах, грохотали по избитой дороге. Из них доносились недовольные голоса, но группа сопровождения не обращала на это внимания. Устав караульной службы обязывал конвоиров довезти заключенных к назначенному месту как можно быстрее, не останавливаясь.

Въехав на площадь, повозки остановились ближе к причалу. Старший конвоир спешился на землю, доложил комиссару о доставке осужденных. Тот, в свою очередь, отдал приказ на их погрузку. Подчинённые образовали охраняемую дорожку. Конвоир открыл дверцу первой будки, назвал фамилию, дал отрывистую команду:

– На вход по одному! Пошел!

Началось движение. На землю выскочил человек в тюремной робе. Охрана указала ему путь. Быстрыми шагами арестант прошёл на баржу. Его встретили вооружённые милиционеры, направили вниз по трапу в трюм. Только после того, как он оказался на месте, командир взвода вызвал второго, потом следующего.

Когда заключенные исчезли в трюме, открылась железная дверь второй будки. Из нее перегнали ещё троих арестантов. Прочная, кованая дверь захлопнулась. Пустые повозки покатили назад по улице. Теперь их никто не сопровождал. Возчики знали дорогу, по которой приходилось переправлять осужденных много раз.

Недолго посовещавшись, комиссар и подчинённые присели на лавочку возле кассы. Они опять чего-то ждали, не распуская оцепления.

Ждали долго. Прошёл час. За ним второй, третий. Собравшиеся беспрестанно курили. Комиссар нервно следил за временем. Часовые устало топтались на месте, негромко переговариваясь друг с другом. Пулемётчик, не находя себе места, недовольно зевал.

Наконец-то среди милиционеров пролетел взволнованный ропот:

– Идут, идут…

Часовые взяли в руки винтовки. Развернувшись, пулемётчик сел за грозное оружие. Комиссар, командир взвода милиционеров и капитан катера встали с лавочки, поправили форму.

В конце улицы, в поле видимого зрения, показалась процессия. Издалека она казалась толпой народа, неторопливо шествующей по Пристанской улице. Через некоторое время можно было различить людей, окружённых всадниками и милиционерами.

Всего насчитывалось человек сто: мужчины, женщины, старики, дети, осунувшиеся от долгих допросов, почерневшие от переживаний, уставшие от бесконечных слёз, постаревшие, сгорбленные, сжавшиеся от страха перед происходящим. Медленно переставляя ноги, люди обречённо шли, желая только одного: чтобы всё поскорее закончилось.

Редкие прохожие, наблюдая за происходящим, останавливались на тротуарах, прижимались к домам. Кто-то быстро, набожно крестился. Другие, провожая осуждённых тяжелым взглядом, молчали. Третьи зло кричали вслед:

– Так вам и надо, кулаки! Хватит на чужих горбах кататься!

На привокзальной площади пришедшие сгрудились в кучу. Комиссар скомандовал:

– По семьям – становись!

Арестованные встали отдельными группами. Началась поимённая перекличка.

– Подгорные! – читая список, выкрикивал командир взвода. – Сколько человек?

– Восемнадцать, – за всех ответил глава семьи. – Все здесь.

Мужчина пересчитал людей заново, что-то написал на бумаге, подошёл ко второй группе.

– Ерофеевы!

– Четырнадцать. Все здеся, – скорбно посмотрел на родных глава дома.

Взводный пересчитал и их, сделал соответствующую пометку, перешёл дальше.

– Мельниковы!

– Здесь, – подавленно ответил Никифор Иванович.

– Вижу, что здесь. Сколько человек, спрашиваю?

– Одиннадцать.

– Ясно, – сурово ответил комвзвода, рисуя карандашом на бумаге.

– Масловы!

– Здесь!

Окончив перекличку, командир доложил комиссару:

– Семьи в полном составе! Больных и сбежавших нет!

Комиссар кивнул головой, отдал приказ:

– На погрузку! По очереди – марш!

Стоявшая с краю семья Ерофеевых гуськом, друг за другом пошла сквозь строй оцепления к трапу, поднялась на баржу. Часовые открыли дверь трюма.

– Детей-то хоть наверху оставьте! – робко попросила одна из женщин, заглядывая вниз. – Темно там, напугаются.

– Вот ещё! А вдруг кто за борт упадёт?! Нам что, потом отвечать за них? – ответил строгий конвоир и качнул стволом винтовки, подгоняя людей. – Сказано – всем в трюм!

Ерофеевы осторожно, чтобы не споткнуться на крутых ступеньках, спустились на дно баржи. Когда последний из них исчез в дверном проеме, часовой повернулся лицом к берегу, махнул рукой:

– Давай следующих!

Так же, как и первая семья, подгоняемая конвоем, семья Подгорных проследовала на борт, исчезла за железной дверью.

Наступила очередь Мельниковых. Подняв младших детей на руки, подхватив вещи, взрослые поспешили к трапу. Впереди – Никифор Иванович, за ним – Матрёна Захаровна, следующие – Степан и Анастасия с ребятишками, Анна, её дети. Замыкал шествие Владимир. Поднимаясь, Матрёна Захаровна оступилась, едва не упала в воду. Её вовремя поддержал Никифор Иванович. Часовой недовольно зашипел сквозь зубы:

– Ну, корова! Наела брюхо за счёт других! Разжирели, а нам тут вошкайся да сопровождай! И когда вас только всех переправят?..

Владимир, в это время находившийся рядом с ним, размахнулся, хотел дать ему по зубам, но Анна вовремя зависла на его руке.

– Что?.. – клацнул затвором охранник. – Хошь меня вдарить? А ну, давай! Враз пулю схлопочешь! – И уже вслед: – Давай, шагай, не оборачивайся! Будешь мне тут ещё кулаками размахивать! Скажи спасибо, что мы тут, в городе. Если бы на северах было, сейчас бы уже в башке дырка была!

– Что ж ты, брат, не пальнул в него? – подскочил к охраннику Ванька Бродников. – Он ещё тот гад! Из-за него мы тут с братом Петром конвой несём.

– Ничего, представится ещё случай… – ответил тот, со злостью сплюнув на землю.

Владимир слышал весь разговор, обернулся, покачал головой:

– Ну, Ванька, и сволочь же ты! Чем за добро наше платишь?

– А тем и плачу, что вы нам давали! – ответил Ванька, поправляя в руках карабин. – Давали – едва унесли. Теперь вот вы носите.

– Давай следующих! – крикнул за спиной охранник.

Загнали людей друг за другом, торопливо, под строгие окрики конвоиров, с небольшим количеством вещей, что разрешалось взять с собой в дорогу. Семь раскулаченных семей, в одночасье лишившихся крова, хозяйства, земли, осуждённых на поселение на далёкий, холодный север. Еще не зная, что их ждет впереди.

Закрылась тяжёлая, железная дверь. Грохнул засов. Звякнули ключи. Отдав последние распоряжения, комиссар сошёл на берег. Матросы подняли трап. Капитан парового катера занял свое место в рубке за штурвалом. Служащие отдали концы, оттолкнули судно шестами на воду. Капитан включил скорость, прибавил обороты двигателя. Пыхнув трубой, катер привычно потянул баржу. Без свистка кондуктора. Без звонкой рынды. Без прощального гудка.

Милиционеры сняли оцепление на площади. Укатила пулемётная тачанка. За ней, выстроившись парами, лёгкой рысью поскакали всадники. Командир взвода повёл подчинённых к мосту. Тюремный конвой оставил речной вокзал до следующей партии заключенных.

В трюме прохладно и темно. Зарешёченное окно пропускало мало света. На длинных, во всю ширину баржи, нарах, прижавшись друг к другу, ютятся люди. Кто-то уныло смотрит на узкое окно наверху, другие опустили голову. Женщины держали на руках детей, дети прижимались к родителям подрагивающими от страха телами! За железными стенами журчит плотная вода. Баржа лениво раскачивается из стороны в сторону, подрагивает от рывков троса. Монотонный рокот двигателя отдаёт бубном шамана, глушит слух. В воздухе витает стойкий запах керосина: когда-то здесь возили топливо.

Семья Мельниковых разместилась в кормовой части, в окружении таких же, как и они, бесправных ссыльных, раскулаченных крестьян Масловых и Подгорных. Масловы – из Ермаковского уезда, имели свой маслобойный цех. Подгорных пригнали из Каратуза, где они занимались выращиванием зерновых культур. Лишённые своего хозяйства, всего имущества, осужденные советской властью, с позорным клеймом «враги трудового народа», люди покорно несли свой крест.

Отдельно от всех, заняв удобное место в носу баржи, расположились семь заключённых в черных робах. Вольно развалившись во всю длину нар, представители уголовного мира негромко переговаривались, бросали на раскулаченных сочувствующие взгляды.

– Сколько за свою жизнь перевидал, но никогда не думал, что на этапе буду вместе с ребятишками, стариками да бабами… – глухо проговорил пожилой мужчина, по всем приметам вор, вероятно, занимавший высокое положение в своём кругу.

– Да уж, как селёдку в бочку напихали! – в том ему вторил другой. – Да было бы за что: украл, обманул или убил. А то за своё же добро! – И обратился к Никифору Ивановичу: – Эй, отец! Много добра отобрали?

– Мельница была… четыре поля с пшеницей, рожью да гречиха… лошадёнок держали, коров… – подавленно ответил старший Мельников, скорбно качая головой.

– Ну и дела! – дивились зеки. – Наверное, скоро за свои обмотки на Север ссылать будут! Получается, надо в одних сапогах всемером ходить!

– Или в кальсонах! – дополнил сосед, обращая всё в шутку.

Преступники дружно засмеялись, заговорили о чём-то своём. Никифор Иванович опустил голову.

Задуматься было над чем. Лишившись нажитого за век хозяйства, от одного удара судебного молотка Мельниковы были брошены вниз, лицом в грязь шквальных перемен. Недолго длившееся следствие, а за ним скоротечный суд разорвали жизнь семьи надвое: светлую прошлую и чёрную настоящую. Прежнюю – с достатком, сытостью, надёжным будущим. Новую – полную неизвестности, жестокого обращения, с надвигающимся голодом… Страшные чувства мгновенного падения. Возможно, случайно оступившись, так падает человек с крутого обрыва: несколько секунд назад еще был жив, здоров, доволен жизнью, но теперь лежит переломанный, прощается с миром. И никто не может помочь. Ждать и звать бесполезно. Да и кого звать, если никто не слышит?

После ареста Никифора Ивановича, Степана и Владимира последовала скорая депортация остальных членов семьи.

На третий день, едва женщины успели похоронить Глафиру, на мельницу вновь пожаловали милиционеры. Поминальная трапеза была прервана скорыми сборами. Посаженные на телеги женщины и дети смогли лишь взять с собой что попалось под руку. Страдальческие стоны не смогли разжалобить строгих блюстителей новой власти.

Их выселили настолько быстро, что всё осталось так, будто хозяева вышли на пруд за водой. Настежь открытый дом. Пыхающая на лавке квашонка. Тлеющие угольки в печи. Перепуганные кошки под кроватями. Строгие образа в углу. Ветхие церковные книги. Пачка денег в комоде. Не убранный, с тёплой едой и хлебом, стол на кухне. Собаки на цепи. Вольно бродившие по двору куры. Мирно плескающиеся в пруду утки. Коровы на лугу. Пчёлки в открытых ульях. Бухающее под напором воды мельничное колесо. Снопы пшеницы под навесом. Рожь в поле.

Несколько раз Матрена Захаровна хотела образумить конвой, пыталась спрыгнуть с телеги, чтобы убежать назад, на усадьбу:

– Что ж вы делаете, мужики? Кто подоит коров?

– Без тебя подоят, – равнодушно отвечал Иван Нагорный, с усмешкой на губах.

– Там изба настежь! Кто за хозяйством будет смотреть?

– Без тебя досмотрят! – вторил Петька Бродников.

– Пустите меня назад, одну, хоть на ночку! Я сегодня договорюсь с кумой за хозяйством смотреть. А сама завтра пешком приду! – не унималась женщина.

– А ну, тётка, не дури! Сядь на место! Сказано – не положено, значит, не положено! – осадил её Михрютин Фёдор.

Женщина побежала назад. Конвой остановил движение. Клацнул затвор, выстрел карабина вспорол воздух. Пуля улетела в облака. Нагорный Иван выщелкнул из патронника дымившуюся гильзу, заправил затвором новый патрон:

– Следующая пуля будет твоя! Коли хочешь дожить до суда, воротись в телегу!

Хозяйка со вздохом вернулась назад. Дальше ехали молча. Прижимая к себе детей, женщины вытирали глаза уголками платков.

Деревню Жербатиху проезжали рысью. Люди смотрели из окон домов, прижимались к заборам. Одни крестились:

– Матерь Божья!.. Мельниковых всех выселяют!

Другие усмехались вслед:

– Наконец-то и до ентих кулаков добрались!

Ожидая суд в волостном селе Курагино, Мельниковы узнали, что в их дом пришли новые хозяева. На их усадьбе представители советской власти решили организовать отдельное, народно-крестьянское хозяйство «Коммунар».

Следствие и суд над Мельниковыми длились недолго. Из зачитанного Постановления политбюро ЦК ВКП(б) «О мерах по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» от 30 января 1930 года они узнали, что попадали под вторую категорию раскулаченных крестьян, которую составляли «остальные элементы кулацкого актива, особенно из наиболее богатых кулаков и полупомещиков, подлежащих выселке в отдалённые местности Союза ССР и в пределах данного края в отдалённые районы края».

Укрывательство продуктов питания и содействие войскам белой армии являлись веским основанием для наказания семьи. На допросах никто из Мельниковых так и не признался, что у них был Константин со своими товарищами – офицерами белой армии. Даже дети. Однако это не явилось оправданием и не смягчило приговор: «Выселить с настоящего места проживания в отдалённые районы Севера на постоянное место жительства!»

Их отправили в город Минусинск, где, дождавшись полной комплектации, препроводили на баржу. За время от ареста до этапа прошло немного времени. На то были веские причины. Холодная осень торопила зиму. До ледостава на Енисее оставались считанные недели. Появилась необходимость срочно выслать кулаков к месту назначения.

Где назначено место ссылки, никто не знал. Кто-то говорил, что всех недовольных советской властью определяли дальше, за Енисейск, где ничего не растёт, летом в смерть заедает мошка, а зимой от мороза лопаются лиственницы. Страшные представления о том, что их ждёт в будущем, угнетали людей больше, чем полная потеря хозяйственного подворья. Конвоиры на палубе намеренно вели громкие разговоры о том, что «в северных лесах на тысячи километров вокруг нет ни одного человека, и вряд ли кто-нибудь там доживёт до весны». Слушая это, женщины стонали, крепче прижимали к себе детей, шептали молитвы о спасении душ. Склонив головы, мужики тяжело вздыхали:

– За что?..

Среди прочих голосов часовых на палубе Мельниковы хорошо слышали голоса своих земляков. Братьев Бродниковых, Ваньку и Петьку, а вместе с ними Михрютина Фёдора и Нагорного Ивана приставили к ним в группу конвоя. В связи с малой численностью вооружённой охраны всем четверым приказали сопровождать семью до конечного пункта назначения. Сначала они обрадовались, считая, что конечной точкой будет Минусинск, где можно на людей посмотреть, себя показать, вино попить, познакомиться с городскими дамами. Рано радовались. Начальник милиции продлил «командировку». Им надлежало конвоировать своих подопечных до места поселения.

Не ожидая такого поворота событий, они окончательно разозлились, обвиняя в непредвиденных обстоятельствах Мельниковых. Никому из них не хотелось плыть за Енисейск, тем более, что впереди ожидалась зима. Не скрывая своего недовольства, Бродниковы намеренно искали повод для конфликта, желая досадить семье всем, чем можно. Мужская половина понимала это, поэтому, договорившись между собой, отец и сыновья сделали вид, что смирились с ситуацией.

Застава Ломоватская

Холодная осень затянула седое небо свинцовыми облаками. С севера тянет промозглый ветер. В воздухе мечутся мохнатые снежинки. Освободившиеся от хвои голые ветки лиственниц подпевают ветру заунывную песню. Где-то в распадке глухо бормочет вода. На лужах тонкие корочки грязного льда. На обочинах остекленели пожухлые травы. За далеким урманом, собираясь в дорогу, гогочут гуси.

Взбираясь и опускаясь по пригоркам, петляя между зеркальными озерками и кочковатыми зыбунами, вьётся змеёй разбитая дорога. Пологие горы с заснеженными вершинами теснят таёжный тракт справа и слева, бросают его в обход граней склонов, прижимают к своим бокам. Смешанный лес с обеих сторон сжимает путь непроходимой чащей. В некоторых местах между толстыми лиственницами едва проходит повозка, но это не мешает обозу пробираться сквозь дикую, северную тайгу дальше вперёд.

Тяжело тукают по мёрзлой земле копыта коней. Брякают на ухабах колеса телег. От напряжения скрипят оглобли, хрипят лошади. Подгоняя уставших животных, покрикивают погонщики. Проклиная негостеприимную землю, ругаются нервные охранники. Всадники с карабинами за спинами устало осматриваются по сторонам. Подневольные люди, тяжело переставляя ноги, покорно бредут в окружении охраны.

Впереди верхом на лошадях неторопливо едут три всадника в суконных куртках. За ними, на телегах, прижимаясь друг к другу, сидят дети. Рядом с ними, придерживаясь за края повозки, шагают женщины. Сзади, подталкивая повозки в трудных местах, идут мужики. Замыкает колонну отделение стрелков в составе семи человек. В их числе Ванька и Петька Бродниковы, Иван Нагорный и Фёдор Михрютин.

Восьмой день этап передвигается по выбитой дороге через тайгу от берега Енисея. Восьмые сутки изнурительного пути по бескрайним просторам Севера. Постоянное движение вперёд от светлой полоски на востоке утром до глубокой темноты вечером с ночёвками в холодных избах в лёгкой, не по сезону одежде, со скудными пайками.

Мельниковы идут в конвое четвёртыми от начала. Впереди них передвигаются Ерофеевы, Подгорные, Масловы. На четвёртой телеге сзади нагружены продукты и вещи конвоиров. Простуженные дети кашляют, смотрят на взрослых непонимающими глазами, кутаются в жалкие одежды с родительских плеч. Повязав под подбородками заношенные платки, в длиннополых платьях, едва переставляя по грязи латаные бродни, рядом идут женщины и с тревогой смотрят на ребятишек. Замотавшись в грязные, потрёпанные в дороге рубахи, заросшие, с серыми лицами бредут мужики. В сознании каждого одна мысль: скорее бы привал, развести костёр и напоить малышей горячим кипятком.

Братья Бродниковы и другие охранники одеты в новые сапоги, суконные телогрейки, меховые шапки. Тёплую одежду им выдали ещё в Красноярске. Усиленный дополнительный паёк разгладил складки на их лицах. Если бы они ещё ехали верхом, то были бы вполне довольны. Но лошадей не хватает, рядовым приходится шагать пешком.

Максимке и Вите Мельниковым стало совсем плохо, поднялась температура. Анна в очередной раз просит командира взвода охраны остановиться, развести костёр, вскипятить воду, но тот равнодушен к мольбам женщины:

– Вон за тем холмом деревня, – показал рукой вперёд. – Придём – тогда хоть пожар распаляй!

– Да замолчишь ты или нет, курва кулацкая? – орёт сзади Ванька Бродников. – Сказано – нельзя, значит, нельзя!

Анна подавленно опускает голову, тихо стонет, уговаривает детей:

– Потерпите, милые… Потерпите. Скоро приедем!

Ребятишки ненадолго успокаиваются, но через некоторое время вновь начинают плакать. И так всю дорогу.

Наконец-то этап поднялся на пологий перевал. С небольшой высоты видны далёкие, холодные, по-осеннему неприветливые просторы Севера. Внизу на десятки километров под ногами раскинулась огромная долина с резко выраженными пятнами тайги. Тёмно-свинцовые плешины между ними – непроходимые, топкие болота. Где-то далеко, едва видимые на линии горизонта рубцуются рваные, заснеженные горы. Чтобы добраться до них, нужен не один день.

Под горой стелется сизый дым, видны тёмные квадратики строений. До слуха долетает редкий лай собак: Ломоватка – глухое, дикое, староверческое поселение.

На миг остановившись, старший конвоя устало покачал головой:

– Пришли! Вот вам, господа захребетники, новое место жительства! – И, важно покачиваясь в седле, грозно дополнил: – Отсюда не сбежите!

Смотрят Мельниковы перед собой – душа стонет. Овальная долина похожа на необъятную яму с чёрным островом посредине, вокруг которого топи и зыбуны. Куда ни кинь взгляд – всюду седая, угрюмая стынь. Неприветливое, гиблое место, в котором живёт смерть человеческая. Кто первый из них сгниет в этих болотах, кто выживет? Да и выживет ли?!

Недолго задержавшись на перевале, колонна двинулась вниз, к жилью. В нос уставшим путникам ударил застоявшийся запах дыма. Навстречу им, опережая друг друга, с громким лаем бросились несколько пёстрых собак. За ними из домов вышли вооруженные карабинами люди в военной форме. Увидев среди охраны знакомые лица, они закинули за спину оружие, остановились в ожидании конвоя.

Староверческая заимка Ломоватка некогда представляла собой отдалённый от больших деревень и сёл родовой скит вольных переселенцев, некогда изгнанных православной Церковью с обжитых мест за противостояние нововведениям патриарха Никона. Изгнанники уходили всё дальше, в недоступные места глухой тайги. Годами, десятилетиями, веками староверы добирались из Вятских, Самарских, Тульских, Ярославских, Пермских и других уездов в дикие, необжитые края за каменный пояс.

Далеко не каждый из переселенцев достиг вольной земли, где мог жить свободно. Многие умирали от голода, холода, ножа или стрелы крутых нравом кочевников, аборигенов. Те, что добрались, смогли закрепиться, обжиться и хранить свой крест, старые заповеди, данные им от рождения твёрдыми духом предками.

В большинстве своём отшельнические скиты походили на таёжную деревеньку, в которой проживало несколько семей одного или нескольких родов. Разбросанные на десятки километров поселения имели связь между собой. Старообрядцы хорошо знали своих соседей, общались друг с другом, ходили по знакомым только им тропам, помогали единоверцам в беде и радости, отмечали праздники, переплетались семейными узами. Найти староверческий скит в тайге было непросто. Труднодоступные места, горы, топкие болота служили им естественной защитой от преследования и налогообложения той или иной власти. Редкого гостя староверы не отвергали, но и не пускали в дом, давая пищу и кров в отдельной избе. Если появление чужаков становилось частым явлением, они бросали, жгли свои дома и уходили ещё дальше в лес.

Ломоватка – типичное селение староверов в Сибири. Небольшая, в несколько домов деревенька была создана руками рода староверческой семьи Ломоватовых. Срубленные одним топором, без единого гвоздя, избы, хозяйственные постройки, сараи, дровенники, небольшой молельный дом походили на сказочные теремки. Вокруг, куда ни падал взгляд человека, на сотню вёрст тянулись зыбкие болота. Унылый пейзаж и суровый климат бесконечного Севера служили идеальной защитой от людей.