Эверест. Дотянуться до Небес. Записки альпиниста

Горы… Они всегда были для меня чем-то большим, чем просто камни и снега. У них своя душа, своя аура, своя карма, не похожая ни на что другое. Ее чувствуешь за версту, за километры, еще до того, как они появляются на горизонте. И когда ты приближаешься к ним, шаг за шагом, ты словно входишь в магический круг, заколдованный и вечный.

Ты чувствуешь, как незримая тяжесть обрушивается на тебя – давящая, плотная, будто сама тьма приняла форму. Она пробирает тебя насквозь, будто пытаясь проверить, достоин ли ты быть здесь. Воздух вокруг наполнен чем-то неуловимым, словно микроскопическое облако, витающее в пространстве. Оно пахнет… как? Сложно описать.

Этот запах – как отзвук удара молнии. Резкий, вяжущий, с металлическим привкусом на языке, будто язык лизнул батарейку. Он обжигает ноздри, но за ним тянется что-то приторное – сладковатый отзвук озона, будто сама стихия оставила после себя незримый шлейф силы. Его не спутать ни с чем.

Ближе к горам этот молниеподобный, острый аромат постепенно растворяется в других – теплых, нежных, дышащих жизнью. Цветы, травы, деревья… Они ковром расстилаются у подножия, будто природа сама пытается уравновесить суровость каменных гигантов мягким дыханием земли.

Алые розы, пышные рододендроны, кружевные гортензии, огненные маки, освежающая мята, терпкий можжевельник… Их ароматы не просто смешиваются – они танцуют в воздухе, сплетаясь в единую симфонию, столь же яркую и насыщенную, как сама жизнь.

Но чем выше поднимаешься, тем сильнее меняется мир вокруг. Воздух становится холодным и резким, почти стерильным, словно его пропустили сквозь ледяной фильтр. Снега и льды вытягивают из него последнее тепло, оставляя лишь кристальную чистоту и гнетущее безмолвие. А там, где начинается «зона смерти» – выше 8000 метров – исчезает все лишнее.

Здесь каждый вдох обжигает. Ледяной воздух впивается в легкие ледяными иглами, смешиваясь с колючей снежной пылью. Она проникает под кожу, выкорчевывает изнутри все мысли, все страхи, оставляя лишь голый инстинкт. Желание выжить. Жажду вершины, которая уже так близко – и все еще недостижима.

И все же, даже в этом царстве вечного холода, где ветер выдувает последние следы жизни, природа не сдается. Среди лезвий льда и скал, острых, как предательство, она находит способ напомнить о себе.

Изредка среди бескрайних просторов вечной мерзлоты встречаются крошечные островки зелени – будто капли жизни, затерянные в ледяном безмолвии. Эти упрямые растения, впившиеся корнями в скупую землю, словно бросают вызов самой природе.

Их цветы – вычурные, яркие, неприродные всполохи – пылают среди звенящей серости, словно живые искры упорства. Кажущиеся хрупкими, они не склоняются, а отвечают порывам ветра пластикой выживания, напоминая: жизнь пробивается даже там, где, кажется, восторжествовал лишь вечный холод.

А ночью… Ночью Эверест преображается. Небо, черное, как бархат, становится ближе, чем когда-либо. Мириады звезд зажигаются одна за другой, словно кто-то рассыпал алмазы по небосводу. Они так близко, что кажется, будто можно протянуть руку и коснуться их.

И в этом безмолвном мерцании, в гробовой тишине гор, есть что-то завораживающее, почти мистическое, ирреальное. Это момент, когда ты чувствуешь себя одновременно ничтожно маленьким и частью чего-то бесконечно великого.

Но если отбросить эту магию ночного неба, то остальное… Остальное – это вызов, брошенный самой природой. Выше снеговой линии, в так называемой «зоне смерти», ты словно теряешь связь с реальностью. Там, где воздух становится разреженным, а холод проникает в каждую клетку тела, остается только одна мысль: «Как бы унести отсюда ноги?»

Это место, где жизнь замирает. Ничего не растет, не ползает, не летает. Только камень, лед и вечная тишина. Это царство смерти и она здесь – полноправная хозяйка.

Она маячит перед тобой, как только ты переступаешь черту. И если ты оказываешься в ее власти, счет идет на часы, минуты. Ты должен успеть подняться на вершину и спуститься обратно, пока она не забрала тебя навсегда.

Это состязание со смертью, с самим собой, больше похоже на русскую рулетку. Ты собираешь всю свою волю, все свои силы и идешь вперед, не оглядываясь. И остается только надеяться: повезет – не повезет. Если повезет, ты вернешься живым, словно заново родившись. Если нет… Ну что ж, значит, судьба.

Ее лицо до сих пор стоит у меня перед глазами… Минуя отметку 8400 у скалы «Балкон», я заметил женщину. Голова ее бессильно упала на грудь. Снег намел на ее капюшоне целую шапку. Рядом, скрючившись в позе эмбриона, лежал другой – колени намертво вжаты в живот.

Два немых вопроса, застывших в небо. Ни пафоса, ни величия – только леденящее дыхание смерти и его жуткая, неприкрытая будничность здесь, на вершине мира. И тогда рассудок, этот бесстрастный бухгалтер, выдал холодный расчет: «Восемьдесят тысяч… За спуск одного… Проще бросить. Большинство так и остаются здесь. Навеки».

На подступах к Эвересту я уже был там – не телом, но душой. Мои мысли, словно альпинисты, карабкались вверх, прокладывая маршруты, штурмуя вершину за вершиной в моем воображении.

Я видел, как мои ноги ступают на эту легендарную вершину, как я стою на Крыше Мира, а где-то далеко внизу в туманной дымке остаются овации, восхищение и весь этот шумный и суетливый мир.

Я едва замечал, как проходил мимо многочисленных поселков и деревень, мимо местных достопримечательностей, которые, словно грибы после дождя, вырастали то тут, то там. Одна только гигантская ступа Боднатх20 в Катманду чего стоила?

Да, она была величественна, но для меня она оставалась лишь фоном, размытым пятном на пути к моей цели. Люди, их лица, их улыбки – все это сливалось в одну пеструю канву, которую я не мог разглядеть.

Гул толпы, смех детей, крики торговцев – все это было где-то далеко, за плотной стеной моих мыслей. Эти звуки, словно назойливые мухи, жужжали в ушах, но не проникали внутрь.

Мой слух улавливал их, но не слышал. Мое зрение фиксировало яркие краски, радужные отблески жизни, но чем ближе я подходил к Эвересту, тем больше эти краски тускнели, теряли свою силу.

Моя душа была уже там, на вершине, где царят тишина и вечность. Этот мир с его «изысканным лоском», с его суетой и блеском не трогал меня. Я был мертв для него, глух к его соблазнам.

Даже здесь, в одном из самых роскошных уголков земли, я чувствовал себя чужим. Мое сердце билось в ритме ветра, который гуляет по склонам Эвереста, а не в такт этому шумному, яркому, но такому далекому миру.

Однажды, в Базовом лагере Эвереста, во время традиционного обряда Пуджа, я услышал слова молодого шерпы-проводника21, которые навсегда отпечатались в моей памяти. Они звучали как откровение, как тихий, но мощный голос самих гор.

Пуджа22 – это не просто ритуал. Это священный момент, когда буддийский монах читает молитвы, обращаясь к духам гор, прося защиты и благословения для тех, кто отважился бросить вызов вершинам. Это посвящение в мир, где судьба висит на одной веревке, где стихия диктует свои правила.

И вот, среди дымящегося благовония и шепота молитв, этот шерпа, едва замечая мое присутствие, произнес: «У многих людей с Запада есть одна беда. Они разобщены внутри. Их души рассеяны, словно ветер в ущельях. Они потеряли связь с тем, что делает человека цельным – с верой, с традициями, с чем-то большим, чем они сами.

Они не умеют контролировать свой ум, не могут абстрагироваться от суеты. Их взгляд блуждает, их мысли расфокусированы. Но в горах это смертельно. Здесь ты должен быть собран. Здесь ты должен быть цельным».

Его слова глубоко затронули меня, как удар колокола. Он был чертовски прав! Горы не прощают слабости. Они требуют не только физической силы, но и абсолютной концентрации, внутренней гармонии. Молитва, ритуал, вера – это не просто традиция. Это инструмент, который помогает настроить душу, как натянутый лук, готовый выпустить стрелу к цели.

И я слушал его, затаив дыхание. Я чувствовал, как его слова проникают в самое сердце, как будто сам Эверест говорит через него. Я принес в дар горам частицу своей души, с самого начала пути. И я сделал все, чтобы оставаться верным своей цели. Все: каждое дыхание, каждая мысль – все было подчинено одной мечте: достичь вершины. Во что бы то ни стало.

Я не отступал. Не сомневался. Не позволял себе ни минуты слабости. Эверест, этот гигантский громоотвод, впитывающий молнии и ветра, словно чувствовал мое упрямство. Он будто шел мне навстречу, испытывая, но не ломая. И я шел, зная, что только собранность, только целостность внутри позволит мне одержать победу.

Путь к Базовому лагерю был не марш-броском, а медленным, осознанным ввинчиванием в поднебесье. Мы не шли – мы набирали высоту, с каждым шагом оставляя внизу не только километры, но и привычные законы существования.

Воздух редел, превращаясь в жидкий, обманчивый эликсир, который уже не насыщал, а лишь дразнил легкие. Это был постоянный, изматывающий диалог тела со средой, проверка на прочность каждого сосуда, каждого нервного окончания.

Горная болезнь, этот незримый спутник высоты, обошла меня стороной, не вцепившись когтями в сознание. Она прошла по самой кромке, едва касаясь, словно холодная тень от быстро плывущей тучи.

Ее след был почти эфемерен, но ощутим: давящая повязка головной боли, назойливая пульсация в висках, точно отсчитывающая ритм подъема, и странное, тревожное сдавление где-то за грудной костью.

На уровне моря эти симптомы сочли бы досадной мелочью. Здесь же, где каждый литр воздуха на счету, любая боль обретала вес и значимость, звучала как суровое предупреждение. Эта тихая измена организма отнимала силы с коварной скоростью. Силы покидали тело одним махом, будто подсекая ноги на ходу.

Добравшись до убогой лоджии или гостеприимного приюта с расхожим названием «гостиница», я уже не раздевался – я падал на жесткую койку, и мир мгновенно гас. Сон был не роскошью, а лекарством, срочной и жизненно необходимой реабилитацией.

Даже двадцать минут этого забытья творили чудеса. Он не просто отдыхал – он перезапускал систему, сбрасывал накопившийся вред. Достаточно было присесть на камень, положить голову на колени, «покемарить» эти пять минут в полудреме, и ты вновь поднимался другим человеком.

Сознание прояснялось, тело, хоть и с неохотой, отвечало на команды. Вставал – при полной, как мне тогда казалось, боевой выкладке, готовый снова вгрызаться в склон и вести этот извечный спор с гравитацией и высотой.

Именно поэтому весь наносной антураж гор – суетливые толчки туристов у «знаковых» видов, погоня за сувенирами и обязательными фото – проходил мимо меня, как сон. Мой мир сузился до треугольника: дыхание – шаг – цель. Хотя красота вокруг была не просто достойна восхищения – она была титанической и устрашающей.

Ледники сверкали зубцами исполинских пастей, скалы вздымались в небо ветхими, но нерушимыми стенами. Я ступал по земле, где каждый камень был историей, а каждый поворот тропы открывал картину, от которой замирает сердце. Но я видел это словно сквозь толстое стекло: осознавал умом, но почти не чувствовал душой.

Высота диктовала свои приоритеты, и главным из них было простое, животное, драгоценное умение продолжать путь. На моем пути встречались места, навсегда отчеканившиеся в памяти – не как воспоминания, а как живые шрамы души. Они не просто впечатлили; они сразили наповал, оставив отметины, которые я ношу в себе подобно тому, как горы носят следы ледников.

И сейчас, стоит лишь закрыть глаза, как я снова там, среди этих красочных, фантасмагорических пейзажей, где каждый новый изгиб тропы под пятой – это не шаг, а встреча. Встреча с чем-то величественным, древним и абсолютно безразличным к твоему восторгу.

Одним из таких мест стал подвесной мост Хилари23 – тонкая стальная нить, натянутая над бурлящей горловиной ущелья. Внизу, в бездне цвета мокрого сланца, ревела и пенилась уже знакомая мне река Дудх-Коси, чьи истоки питаются молочными водами тающих ледников у самого подножия Эвереста.

Стоя на этом зыбком мосту, я чувствовал не просто раскачивание под ногами – я чувствовал пульс гор. Деревянные доски скрипели на ветру, стальные тросы пели свою напряженную, звенящую песню, а снизу доносился низкий, неумолимый гул воды, несущейся с бешеной скоростью, чтобы разбиться о скалы.

Это был момент чистой, обостренной грани: между миром людей с их канатами и болтами и диким, необузданным миром гор, где природа нашептывает свои правила на языке обвалов и ветра.

А Намче-Базар24! Этот амфитеатр жизни, затерянный в распадке гигантов на высоте, где уже звенит в ушах разреженный воздух. Город шерпов показался мне не просто поселением, а органичным продолжением скал, шедевром, высеченным совместно людьми и временем.

Его бесконечные лестницы, спиралями уходящие вверх и вниз по крутым склонам, уподобились мне ярусам Колизея. Только вместо гладиаторских битв здесь кипела иная, будничная битва за пропитание и кров.

Каждый камень мостовой, каждый сланцевый дом был немым свидетелем этой стойкости, храня след веков и запах дыма, ячьей шерсти и вечнозеленого можжевельника.

Особенно запомнился Як-Отель. Его фасад, грубо сколоченный из темного дерева, словно сошел со страниц повестей о Диком Западе, обещая внутри спартанскую простоту.

Но, переступив порог, я попал в иной мир: воздух был густ от запаха ладана и масляных ламп, а стены искрились буйством красок – расписанные вручную янтры25, тантрические символы и лики бодхисаттв создавали ощущение теплой, почти материнской сакральности.

И главным хранителем этого очага был он – як, лохматое, величественное создание, подобное ожившей скале. Он стоял в своем углу, спокойный и невозмутимый, медленно пережевывая жвачку своим царственным взглядом, в котором читалась мудрость, не подвластная суете. В нем был заключен весь секрет этих мест – суровая, непоколебимая гармония.

Но кульминацией, тем алмазом, что венчал эту коллекцию воспоминаний, стал рассвет в Тенгбоче26. Представьте: крошечная деревушка, прилепившаяся к хребту на полпути к подножию крыши мира.

Вокруг – кольцо гигантов, их заснеженные челы, упирающиеся в ночную синеву. А в центре, как жемчужина в оправе, – древний монастырь, его белые стены и темно-бордовая крыша хранили тишину веков.

Мы ждали в леденящем предрассветном воздухе, и когда первый луч солнца, острый как клинок, тронул самую высокую вершину – пик Кангатеги27, – произошло чудо. Не звука, но света. Золотая волна покатилась вниз, сжигая ночь, окрашивая снега в нежные, стыдливые оттенки розового и персикового.

Монастырь задымился утренним туманом, и гонги, пробив тишину, понесли в долины медные волны молитвы. Я замер, боясь дышать, понимая, что это и есть тот самый миг чистой абсолютной гармонии, когда мир, природа и душа звучат в идеальной невыразимой ноте. Это было прекрасно до слез. До боли. До осознания, что ради этого мгновения и стоит идти на край света.

На высоте, где небо становится затемненным стеклом, а дыхание – редким и драгоценным, лежит перевал Ток-Ла-Пасс28. Четыре тысячи девятьсот метров. Здесь, на этой каменной брове мира, я столкнулся не с величием, а с тишиной. Тишиной, высеченной в камне и выкрикиваемой ветром.

Среди хаоса скал, обдуваемых ледяным дыханием Гималаев, стояли они – немые стражи памяти. Скромные пирамидки из камня, деревянные дощечки с именами, выцветшие на палящем солнце и ледяной изморози. Анатолий Букреев. Скотт Фишер. И другие, многие другие…

Читая их имена, я почувствовал, как в горле застывает не просто комок, а целый ледник немой печали. Это место – не кладбище, а пантеон отваги. Оно шептало на языке шквала о хрупкости человеческой плоти и несгибаемой, почти безумной силе духа, бросающего вызов самим богам, засевшим в каменных небесах.

Спускаясь с перевала, я увидел высохшее ложе озера Горакшеп. Почему-то именно оно, а не заснеженные пики, впилось в душу. Безжизненная, в трещинах глина была испещрена причудливым узором – словно страница гигантского геологического тома, на которой письмена вывели не чернилами, а язвинами, штрихами и впадинами.

Его опустошенный, потрепанный веками вид был зеркалом моей собственной усталости – той глубокой, костной усталости, что остается после долгих переходов, когда тело становится лишь тенью, бредущей за волей.

Я стоял, глядя на эти земляные шрамы, и чувствовал странное родство. В этой пустоте, лишенной даже призрака воды, была своя суровая, аскетичная красота. Красота обнаженной истины, красота покоя, который наступает после долгой борьбы.

Но мир здесь не был безмолвен. Его ритм задавала другая жизнь – терпеливая, сильная, несущая на своих спинах наши мечты. Целый караванный отряд сопровождал нас: лошади с умными, кроткими глазами, могучие яки, чья длинная шерсть колыхалась как трава на ветру, и их неприхотливые потомки – хайнаки29.

Они шли не спеша, мерно переставляя копыта, их бока вздымались под тюками с провизией и снаряжением. А над всем этим царил чистый, прозрачный звон колокольчиков на их шеях.

Это был не просто звук – это была медитация, древняя мантра пути. Его переливчатый стон врезался в ритм сердца и шагов, превращая подъем в своеобразный танец. Дзинь-дзинь… дзинь-дзинь… Он словно нашептывал сквозь шум ветра: «Иди. Дыши. Шагай. Ты сможешь».

И я шел, чувствуя, как грандиозные складки земли вокруг, эти каменные гиганты, медленно, словно страницы огромной книги или складки гармошки, разворачиваются, открывая за каждым поворотом новые, захватывающие дух просторы, новые грани бесконечного горизонта.

А потом прозвучал финальный аккорд пути – финальный титр, который гора заставляла нас выписывать ногами по камням, буква за буквой: «Б-А-З-О-В-Ы-Й Л-А-Г-Е-Р-Ь». Последние метры вымотали душу.

Серпантин, заваленный грудами циклопических валунов, казался уже не тропой, а последним испытанием, вызовом, брошенным самой горой: «Ну что, остались ли у тебя силы? Сможешь ли?»

Ноги были свинцовыми, каждый вдох обжигал легкие. Но когда в разрыве серой морены, в царстве камня и льда, мелькнули первые яркие пятна – желтые и белые полотнища палаток, – что-то дрогнуло внутри. Не взрыв ликования, а тихое, всезаполняющее узнавание.

Это – окончание. Окончание долгого пути, который начался далеко внизу, в шуме и суете, и привел сюда, к подножию величайшей из святынь Земли – к Джомолунгме, «Богине-Матери всех гор». И когда я остановился, переводя дух, глядя на ее исполинскую, заснеженную пирамиду, парящую в небесах, все вдруг обрело смысл.

Каждый камень на тропе, каждый порыв ледяного ветра, каждый миг сомнения и усталости – все это было платой. И в тот миг я понял, что плата была ничтожна. Ибо взамен она дарила это – немое, всепоглощающее откровение ее величественной, абсолютной красоты.

Часть 7. Базовый лагерь Эвереста

Холод. Он не просто окружает тебя здесь – он въедается в кости, пропитывает каждую пору, становится частью дыхания, его соленым ледяным привкусом на губах. Первое, что чувствуешь, открыв глаза в тесной, пропахшей потом и пластиком палатке под утро, – это не свет, а именно холод.

Он просачивается сквозь ткань, струится по земле, свисает с потолка ледяными кристаллами дыхания. Он резкий, режущий, как лезвие старого кукри, зазубренное от времени и дел. Воздух на высоте 5364 метра – не воздух, а разреженный, колючий эфир, глоток которого требует отдельного, осознанного усилия.

Мозг, затуманенный гипоксией, будто погружен в густой сироп. Каждое движение, каждое решение рождается в нем медленно, с трудом, и затем, словно в замедленной съемке, передается телу.

Застегнуть спальник? Целый квест, требующий концентрации и мелкой моторики, которой уже нет. Завязать шнурок? Подвиг, геройство. Жизнь здесь измеряется не днями, а этими крошечными, мучительными победами над собственным одряхлевшим телом.

Я выползаю наружу, откинув тяжелую шторку палатки, и мир обрушивается на меня не тишиной, а грохотом. Не той святой, мертвой тишиной гор, о которой врут глянцевые журналы, а оглушительным, живым, дышащим грохотом. Это голос Кхумбу. Ледника-исполина.

Где-то в его чреве, в черных, невидимых глубинах, с титаническим скрежетом трескаются и рушатся тысячелетние льды, трутся друг о друга глыбы размером с небоскреб. Это звук движения матери-Земли, ее медленного, неостановимого скольжения вниз по долине.

Звук идет не сбоку, а снизу, сквозь мерзлую каменистую плоть морены, отдаваясь низкой вибрацией где-то в глубине грудины. Это не музыка. Это предупреждение. Рычание спящего гиганта, на чьей спине мы, жалкие, мимолетные соринки, осмелились разбить свои пестрые, тленные лагеря.

И вот он, раскинувшийся на серой, пыльной спине гиганта, – Базовый Лагерь Эвереста, или EBC, как его величаво кличут на всех языках мира. Это не место. Это состояние души, растерянной и одновременно возбужденной. Беспорядочное скопище ярких нейлоновых пузырей, растянувшееся по морене, как кричащие заплатки на старой, пропахшей дымом и землей куртке.

Здесь нет улиц, есть лишь тропы, протоптанные между камней, ведущие от царства одной экспедиции к владениям другой. И над всем этим хаосом человеческих амбиций и надежд – ОНА. Джомолунгма.

Не просто гора. Это – горизонт. Это – небо, ставшее камнем. Исполин. Икона. Палач и мечта в одном лице. Ее южный склон, грозная черная стена, местами припорошенная вечным снегом, вздымается прямо отсюда, из чаши лагеря, уходя в стратосферу, теряясь в ослепительной синеве.

Она меняет лики со скоростью мысли: на рассвете она рдеет нежным, обманчивым румянцем, днем ослепляет стерильной, безжалостной белизной, на закате пылает гневным багрянцем, а ночью растворяется, сливаясь с космической тьмой, ощущаясь лишь как гнетущая, холодная пустота над головой, черная дыра, высасывающая тепло и звук.

Она не враждебна. Враждебность – чувство. Она же – совершенное, абсолютное равнодушие. Мы для нее – случайный налет, пыльца, занесенная ветром, муравьи, ползающие по склону в тщетной попытке доказать… что? Себе? Миру? Что мы можем? Она просто есть. Вечная. Немая. Подавляющая своим безмолвным присутствием.

В ушах еще звенит навязчивый гул маленького самолета, доставившего меня в Лукла, в животе – тяжесть странной пищи. В ноздрях – вечный коктейль из ледниковой пыли, сладковатого дымка якского навоза (им топят печки в походных «чайных») и едкой гарьи от дизельных генераторов.

В крови – гремучая смесь адреналина, кислородного голодания и первобытного, животного страха, который не признают вслух. Я оглядываюсь. Этот «город» на краю жизни, на высоте пяти с половиной тысяч метров, где каждый вдох – усилие, а каждый шаг – одоление. И понимаю, что сильнее всего здесь пахнет вовсе не дизелем или навозом.

Здесь, в этом разреженном, стерильном воздухе, витает густой, почти осязаемый запах амбиций. Он выдыхается легкими альпинистов, звучит в их скупых разговорах, мерцает в их глазах, устремленных вверх. Он смешивается с запахом страха, пота и старого нейлона, создавая уникальный, горьковатый аромат человеческого предела – места, где мечты упираются в каменную грудь небес.

Вот рядом, у троса генератора, бурно жестикулируют шерпы. Спорят или смеются – по их лицам, высеченным из старого тика или мореного дуба, не разберешь. Морщины у глаз у них – не от возраста, а от постоянного прищура, от встречного ветра и отраженного солнца.

И в этих лицах светится невозмутимость, выкованная поколениями, – спокойная, глубинная уверенность в камне под ногами и небе над головой, которой мне, пришельцу с равнин, никогда не понять.

Они – основа всего. Невидимый фундамент, на котором держится этот хрупкий мирок у подножия гиганта. Они – тихие двигатели этой безумной, дорогой машины под названием «мечта». Они носят немыслимые грузы по ледопаду – по той хаотичной, вечно дышащей груде синих льдов – с грацией горных козлов и стоическим терпением яков.

Их улыбки, широкие и бесхитростные, – как теплые островки в этом ледяном, бездушном море. Их сила – не кричащая, не демонстративная. Она тихая, кованная из вековой тишины высокогорий и неумолчного воя ветра.