Ольга Евгеньевна Сквирская
Дайвер в тайском госпитале


Ему могли бы не оказать квалифицированной помощи – слава Богу, его уже через несколько часов оперировал прекрасный доктор.

А все благодаря друзьям – русским и тайским.

Брат Дима позвонил дайверу Владиславу и Чану, боссу тайского дайвцентра. Те мигом примчались на байках, уладили дела с полицией, вызвали «скорую». Выяснилось, что требуется сложная операция, а для этого нужно срочно перевозить Сашу на другой остров, не теряя ни минуты.

Тогда Владислав попросил у своего партнера по бизнесу спидбот. Вся компания мигом переплыла на Ко Самуи и, благодаря связям в морской полиции, спидбот причалил к берегу, на котором стоял «Самуи Госпиталь». И вот уже Сашу на «скорой помощи» подвезли под звуки сирены к больничному городку.

Выбор больницы сделал Чан: узнав, что у Саши нет страховки, он еще с Пангана по телефону договорился с самым демократичным и относительно недорогим госпиталем. Он же добился на месте, чтобы несмотря на то, что ночь на дворе, Сашу безотлагательно принял доктор, да чтоб самый лучший. Говорят, хирурга буквально подняли с постели. Сашу прооперировали без промедления.

…Когда российские врачи рассмотрели рентгеновский снимок Сашиной ноги, присланный по электронной почте, все единодушно отметили: «Ювелирная работа!»

Тайский гимн

Каждое утро в восемь утра на всю больницу транслируется торжественное хоровое пение. Это тайский гимн, и его мелодия сильно напоминает советскую патриотическую массовую песню (болтают, что сочинение гимна было заказано советскому композитору).

В эти минуты все медсестры и врачи на медицинском посту стоят по стойке «смирно», отставив все дела.

…Еще в Бангкоке на вокзале я прочувствовала трепетное отношение тайского народа к собственному гимну.

Я катила свою сумку по коридору к выходу на автобусную площадку. Как вдруг грянул хор, и люди справа, слева и впереди замерли как по команде вместе со своими чемоданами… Как в детской игре «Замри, умри, воскресни»!

Я озиралась и топталась на месте, не понимая, что случилось. И только когда отзвучал последний аккорд, люди как ни в чем не бывало двинулись дальше, по своим делам.

В другой раз гимн застиг меня на рынке. При первых пафосных звуках продавцы с серьезными лицами встали из-за своих прилавков, покупатели торжественно замерли по другую сторону торговли, но я уже не удивилась.

***

Всем больным обоих полов по утрам раздают одинаковые фиолетовые комплекты, которые состоят из рубашек на завязках и длинных широких юбок. Ходячий носит юбку как юбку, завязав на талии, а лежачему сворачивают из нее набедренную повязку.

Медсестры заметили, что Саша не пользуется этими «юбками», которые ему исправно выдаются, и прислали санитара, который научил Диму делать брату повязку из прямоугольного куска материи. Для этого нужно кусок материи просунуть между ног больного, как детский памперс, скрутить в жгуты все четыре конца и попарно связать их между собой – и удобная одежда на все времена готова.

Саша теперь так и лежит целыми днями, как библейский пророк – полуголый, в фиолетовой набедренной повязке, с огромными черными глазами и седой бородой.

***

Госпиталь находится на западном берегу Сиамского залива.

Солнце садится прямо перед носом. На горизонте виднеются сизоватые причудливые силуэты островов заповедника АнгТонг-Марина-парк, и красный солнечный диск опускается прямо за эти острова. Море в этом безветренном месте очень мелкое, поэтому огненная дорожка от солнца практически не дробится. Зато тучки и облака каждый вечер обеспечивают закату неповторимый подвижный рисунок. (Бесподобный мультик, и если бы не мои печали, как бы мне все понравилось…)

Впервые выйдя на берег, я с удивлением увидела, что в море очень людно: по колено в воде туда-сюда разгуливают тайцы. Я заметила, как прямо на горизонте две собачки играют в «догонялки», – аки посуху, мистика какая-то! Потом соображаю – там проходит узенькая песчаная коса, обнажившаяся при отливе, и это по ней бегут собачки, а одна женщина даже катит к солнцу колясочку с ребенком. Да, такой вот замечательный «закатный» аттракцион в На-Тоне!

«Эх, Сашу бы сюда…» – мечтаю я. Но пока никак.

Полюбоваться на закат каждый вечер выползают все более-менее ходячие больные.

Берег обсажен вековыми соснами, которые дают тень людям и приют мелким птичкам вроде колибри. У деревьев длиннющие хвощеобразные иголки, очень мягкие и слабые, – не такие, как на наших соснах. Зато запах хвои и порыжевший игольчатый коврик между корнями – как у нас.

На нижние ветви этих самых деревьев пациенты навешивают свои капельницы, а сами преспокойно курят на скамейках и любуются горизонтом. Многочисленные посетители едят рис в пластиковых контейнерах, принесенных с собой, и тоже глядят на закат. Некоторые остаются ночевать на раскатанных циновках, наиболее предприимчивые раскидывают на берегу палатки. Никто их не выгоняет, даже наоборот, здесь считается, что больной человек не должен сидеть в одиночестве, и необходимо его навестить. Даже если вы не виделись пятнадцать лет и едва с ним знакомы.

Заболевание – это же такой прекрасный повод для встречи!

Навестить больного

С трогательной тайской традицией посещения больных я столкнулась буквально на следующий же день моего приезда на остров. Похоже, я оказалась к ней не готова, – ведь наши советские больницы всегда были полурежимными учреждениями типа «Никого не пущать!». А здесь…

Палата, в которой лежит Саша, разгорожена на четыре части – раздвижными ширмами. На каждого больного приходится примерно по шесть квадратных метров. На этом пространстве помещается большая кровать, а также софа для ухаживающего, прикроватная тумбочка и маленький столик на колесах.

В палатах принято ходить босиком (тем, кто вообще в состоянии ходить), поэтому перед дверьми обычно лежит кучка сланцев. По количеству пар можно сосчитать, сколько человек находится в палате. Обычно три-четыре.

Как раз выписался наш сосед, молодой парнишка с дыркой в груди. Его пожилая мамаша, отдав нам неиспользованные бутылочки с питьевой водой, пожелала здоровья по-тайски, после чего оба в приподнятом настроении покинули палату.

Зато после обеда санитары завезли на каталке нового больного – дряхлого тайского дедушку. За каталкой следовали его старенькая супруга со скатанной циновкой под мышкой, взрослая дочь с орущим грудным ребенком, а за ними еще человек тридцать – мужчины, женщины, дети, старики. Все были радостно возбуждены и горланили, что есть мочи.

Дедушку водрузили на кровать. На голове у него синела большая шишка, а ступня была перевязана. Вид он имел слегка придурковатый, но, кажется, это не было связано с текущим заболеванием, просто от старости. Он сидел с открытым ртом и дико озирался, а люди вокруг что-то оживленно обсуждали, не обращая на него ни малейшего внимания. Поскольку толпа явно не помещалась на своей законной территории, они запрудили весь проход, стоя плечом к плечу.

Как на грех, мне приспичило вынести горшок, и кое-как я отдернула нашу занавеску. Толпа слегка расступилась, все ласково улыбнулись мне, хором поприветствовали «Соведика-а», а ближайшие с интересом заглянули в злополучное судно.

Когда я занесла свою облегченную ношу из туалета обратно в палату, я увидела, что куча сланцев на пороге выросла еще больше… Народ все шел и шел. Протиснуться к Сашиной кровати стало прямо-таки непросто.

Весь день галдеж стоял такой, что мы с ним едва слышали друг друга. Странно, что медсестры, которые то и дело пробирались к больным, чтобы выдать таблетки или померить температуру, преодолевали все препятствия с улыбкой и вообще ничем не выказывали своего неудовольствия. Я поняла, что они не видят во всем этом ничего экстраординарного. Может, здесь так надо?

К ночи поток соболезнующих слегка уменьшился.

Но выяснилось, что прямые родственники вовсе не собираются домой: бабушка расстелила циновку около больничной койки супруга, разложила на полу рис с курицей и каким-то пахучим чесночным соусом, а дочка с малышом, так и не переставшим плакать, улеглись на кушетке. Кажется, еще был пацан какой-то.

Выдалась дивная ночь: ребенок орал, у дедушки беспрестанно звонил телефон. Тот громко отвечал своему бандиту-собеседнику, но, видимо, сам не слышал ничего – по причине глухоты и детского плача, поэтому переспрашивал, все повышая и повышая голос.

Саша негромко матерился.

В конце концов я резко отдернула соседскую ширму и воплощенной укоризной предстала пред их тайские очи. Бабуля успокаивающе закивала и замахала руками – дескать, все-все, молчим, а дед сильно озадачился, да так и не понял, в чем проблема. Коммуникация осложнялась тем, что ни я, ни они не знали английского.

Все-таки после этого целых семь минут было тихо.

***

С раннего утра паломничество возобновилось. Люди шли сплоченными рядами, несли большие корзины с едой, которую рассчитывали съесть прямо в нашей палате.

И они сделали это, несмотря ни на что.

– Да он кто такой – председатель колхоза, что ли? Со всех окрестных деревень ходоки приперлись! Слезли со своих пальм – и прямо сюда! – возмущался Саша.

Непрерывный гомон и невыносимые ароматы несвежей тайской еды довели его до того, что часов через шесть он взмолился:

– Чтоб он сдох, этот старикашка!

– Ты что, Саша, нельзя так! – испугалась я.

– Господи, тогда пошли этому человеку выздоровление, да поскорее! – поменял Саша. – Пусть у него все будет так хорошо, что он окажется у себя дома, и все эти «добрые люди» – тоже!