Выше ноги от земли

Таять больно

Вечер контур чертит резко,

Налагает тень мазками.

Город дышит в занавеску.

Кто мы сами? Что мы сами?

Проводов змеится леска,

Прорастая над домами,

Прорастая через крыши.

Пропускает сети город

Через арки, через ниши

Через сердце, через поры.

Ниже мха и тише мыши

Кто-то спит в бетонных норах.

Тяжело проходят сутки,

Тихо в сумеречном лоне,

Днем – расплавлен город жутко,

Будто охает и стонет.

Я ему внимала чутко,

Мы в одном стонали тоне.

Но сейчас жара спадает.

Чуть надулись занавески.

Солнце корчится, рыдая -

Говорить, конечно, не с кем.

Может, просто изо льда я?

Таять больно, таять мерзко.

А потом привычной формы

Обретать черты и виды…

Не влюбляйся, следуй нормам,

Не тревожься, не завидуй,

Душу в качестве прикорма

Не давай своим обидам.

Будь белей цветущих вишен.

Будто мантра – быть собою

Сил моих бывает выше.

Шелест слов как шум прибоя

Будет пусть тобой услышан.

Разве важно остальное?

Утро

Нас каждое утро по-новому лепит

Из грязи и пыли – из теста Адама.

А город парит, он не весит н0и грамма.

И воздуха слышен морозного трепет.

Прохожий, постойте! Скажите, куда мы?

Уже не ручей, но еще не лавина.

Течение улицы – брюки и юбки,

Но я привыкаю. Мой дом – голос в трубке.

Не рвать километрам мою пуповину!

Мой дом не со мною…И кажется хрупким.

Но утром спокойнее, утром – иначе.

Вчерашние горести стали пустячны,

И нет настроения драмы вчерашней.

И мудрое утро спокойно– и зряче.

И сеет лучи на бетонные пашни.

Морозное утро улыбки согреет,

Когда расцветут на краснеющих лицах.

Ноябрьское утро – улыбок теплица.

К сумятице будней растрепанных зрея,

Как будто парит над землею столица.

***

Слушать Боярского, пить полусладкое

Небо потухло и серостью вяжет,

Туча на отблеск присела заплаткою.

Сумерки город испачкали сажей.

Чувство реальности выветрить шаткое -

Окна открою. О сердца пропаже

Чуть помолчу. Ну кому оно, падкое

Нужно на глупости? Опыт – не нажит.

Ум – не особо. Извилины – гладкие.

Но исходя из себя, как от данности…

Папино слово и мамины руки:

Я же скучаю – до боли, до странности.

Чудятся лица и чудятся звуки,

Чудятся в запахе вечера пряности,

И, забытья постигая науку,

Только одно оставляю в сохранности

Только одно я беру на поруку.

Все остальное – мираж да туманности.

Строчками мерить пустое, испитое,

Мерить глазами лица сантиметры,

Мерить примерами чье-то разбитое,

Мерить губами порывистость ветра,

Страхами мерить любовью добытое,

Мерить прохладу одеждой из фетра,

Будто пытаясь вернуть что забытое:

Как ностальгия по музыке ретро.

Будто бы памятью чувство размытое

Это и тянет тревожно, настойчиво,

Это лишает и сна, и покоя -

Не прогонять мне теперь, в темень, в ночь его.

Глупое, странное чувство какое.

Сколько измерено нужного – прочего,

Только вот это, до боли родное,

Держит в правах меня чернорабочего.

И ничего от него я не скрою.

Строятся чувства – а навыков зодчего…

Выше ноги от земли

Прекрасная на город панорама

К закату открывается с моста.

Не прыгай вниз, не досчитав до ста.

Обыденность в умах рождает драму,

Обыденность уныла и проста:

Однажды безымянное окликнут

По имени, терзающее нас.

Раскинут над реальностью каркас -

Из грязной пыли этот мост воздвигнут.

Величественно смотрится в анфас.

На нем ты дышишь страхом и закатом,

А воздух затоптали, извели.

Играю в "выше ноги от земли".

Внизу воды змеятся перекаты

И чинно проплывают корабли.

А, может, это просто теплоходы

Идут на милость суши до утра.

А может, это вовсе катера.

Что в принципе не делает погоды.

И мне все больше нравится игра.

Вода грязна и бурым отливает,

Но тянет, тянет этот холодок.

На сердце я повесила замок,

И в реку ключ – но я внутри живая.

Наверное, придет однажды срок.

Но мне нужда такая не присуща.

И я самой себе не лгу:

Я под собою чувствую дугу,

Ультрамариновую неба эту кущу

Я хоть сейчас поцеловать могу.

Я чувствую, как город тянет корни,

Как прочно старый держится замок,

Как на буйке мигает маячок…

Сегодня я как будто беспризорник,

Блуждающий в пыли чужих дорог.

В пригородном поезде

Куда ни глянь – дорожными путями

Лица Земли искромсанный овал.

Мне кажутся наложенными швами

Рубленые полоски древних шпал.

Но я люблю трясущееся лоно

Тех пригородных старых поездов,

Где сон не выпускает из вагона

Студентов и ворчливых стариков.

Свет ламп дрожащий в воздухе рассеян,

Баюкает колес протяжный гул.

Снаружи – темнота, в окно глазея,

Прикрыла телом мартовский разгул.

И окна, эти черные квадраты

(Припомнился Малевича квадрат),

Сквозь воздух марта, свежий, ноздреватый,

Глазницами пустыми вдаль глядят.

Лишь станции огни на срок короткий

Сквозь толщу стекол тихо промелькнут.

Я вижу поезд кнопкой перемотки

Пространства, ожидания, минут.

Нота сострадания

Поэму писать на заборе,

Пейзаж рисовать на песке

Я к людям тянусь без разбора,

А сердце несу в рюкзаке.

Общественной пользы идеи

Тревожат и сон бередят

А дома цветет орхидея,

А дома с любовью глядят.

Смотрите, смотрите, я душу

И мысли готова отдать,

Чтоб стало немножечко лучше,

Чтоб меньше хотелось рыдать.

Возьмите, мне правда не жалко

Могу ли я чем-то помочь?

Чтоб душу продать по кричалке,

Как правило, плачут всю ночь

А дома не помнят обиды,

А дома опять на песке

Рисую чудесные виды.

И снова со всеми – ни с кем

Заставить печальную мину,

Смеяться – наложены швы.

Хотя говорят, не подпрыгнуть

Мне выше своей головы.

И вот сострадания нота:

Не вырыдать душу до дна.

Мне хочется верить – всего-то,

Что я хоть зачем-то нужна.

Ямбы

И снова ямбы, снова ямбы,

Без глупых строчек – никуда,

Прорвали душу, будто дамбу

Прорвала мутная вода.

Я, взрослой жизни взяв на пробу,

Хочу вернуться в детский сад

И строить домики в сугробах.

Никто, никто не виноват,

Что мы взрослеем слишком рано,

А память пахнет, точно гарь.

И снова белые барханы

Разносит яростно январь.

Кусты под окнами– малина,

Корявым пальцам нет числа.

Я человек наполовину,

Наполовину я зола.

Смотри, смотри же через строчки,

Как я веду прямой эфир,

Дойдя до этой самой точки,

Как у синиц под вишней пир.

Я снова здесь, я снова дома

Наверно, только потому

Мои обычные симптомы:

Рассудок полн печальных смут,

А сердце будто распирает

Приятным, радостным теплом.

Зима, безмолвная, сырая

Пришла из леса прямо в дом.

Весна идет

Вдыхаешь воздух, чувствуешь – свинец.

Поток машин у берега обочин,

Несется с гулом, яростно всклокочен.

И серый дым, как горестный венец,

Ко лбу столицы крепко приколочен.

Так душно здесь, рыдать – невмоготу.

Не знаю, на кого мы тем похожи,

Что только боль пульсирует под кожей.

Одежду сняв, упрешься в наготу,

И почему-то тело снять не можешь.

А что под ним? Забывшиеся сны?

Куски давно облезшей штукатурки

И шахматные пыльные фигурки?

Так режутся у заспанной весны

Зубами из-под наледи окурки.

К апрелю переполнена Москва

Влюбленных пар расширившейся кастой.

Весны-монголки, черной и скуластой

Свежит лицо неяркая трава,

Ожившая, недавно из-под наста.

Так много слов – и только о весне.

Я ненавижу это время года,

Болезнями смятенную погоду.

Но что-то оживает и во мне…

Да мысли той вперед не будет хода.

В песках ржавеют корабли…

В песках ржавеют корабли,

О старом шепчутся завете.

На борт взошел горячий ветер

– железа шум заглох в пыли.

Они прохладный помнят шум,

Они избыток помнят влаги.

Но только ящериц ватаги

тревожат сонм печальных дум.

И, как душа, исходит жар

От раскаленных шатких палуб.

И я такою точно стала б,

Мятежный дух загнав в ангар

Обыкновенности забот.

Но я уверена: готова

Счастливей сделать этот, новый,

Двадцатый жизни моей год.

Под пластилиновым стягом

Тревожна ночь, не ходят дни

Без пластилинового стяга.

Как хочешь комкай, режь и мни -

Как пластилин бывает мягок,

Бываю я, но не вини.

Сама понять не в силах тех,

Кто вдруг нашел железный принцип

И ждет без всяческих помех

В своей твердыне горе-принца.

А мягким тоже быть не грех:

Статичность – это не мое.

Девиз-ни дня без новых взглядов.

Кто полон жизнью до краев,

Тому наверное, не надо

Ковать из принципов оков.

Рождение строчек

На донце души, между легким и почкой,

Как будто дитя в материнской утробе,

Шевелятся мягкие, грузные строчки,

Зачаты в тревоге, смятении, злобе

И щупальца тянут сквозь кожу наружу,

Слезами смягченную в три часа ночи.

Мой внутренний голос мне делает хуже,

Поскольку на жалость он твердо заточен.

Он думает, рациональности копья,

Ледышки, убьют чадо, но в рукопашном

Те щупальца льды Антарктиды растопят,

И внутренний голос попятился – страшно.

Когда опускается сумрака полог,

Мы все слабовольные, нежные слишком:

И голос протяжен, и взгляд слишком долог,

И спятив по-новой, шалеют нервишки.

И строчки на почве такой благодатной

Рождаются быстро и плачут так звонко,

Что мне в материнстве своем суррогатном

Не видится правильным бросить ребенка.