Правдивая странная ложь

На фоне красок ночи, равнодушия старухи и лампочки – праздник был ярким…

…выступили приглашенные гармонисты и на сцену полезли желающие. Шушарин сдерживал себя – насмеливался, пальцы уже чувствовали кнопочки, у пупка заныло: решился!..

Старуха не пустила.

Душа его не обозлилась, просто пусто стало, он ждал ночи.

В коридоре стен и мыслей появились настырные мухи:

«Тюк», «тюк-тюк»…

: «Ото ещё: сделают туалет в квартире!» – досадно сорвался из бесконечности в душную комнату старый.

– Бабка!

Абрис тёмного окна ещё хранил дорогу мыслей и горизонт этой дали был в самом его сердце: старик будто на ладонях своих сохранял вчерашний праздник, – нет!… =

: он не бросит всё это!…;

: он в собственном гнездышке!…;

: он весь день…

…он весь день томительно ждёт ночи, чтобы шагнуть в мирок свой, как в баньку: кого надо намылит, кого надо пропарит, кого в предбаннике будет держать, кого ошпарит; и венички с соображением: кому старый, кому новый… Нет: теперь не вылезет!

– Бабка!

– Что? – лампочка и сонная голова старухи сошлись ближе.

Большие грустные глаза Полины Тимофеевны были на один десяток моложе супружних.

– Кран что ль не закрыла?!

Тело жены прислушалось и лениво побрело, натыкаясь на тьму, в ванную.

Все болезни кинулись ей в суставы, разгребая сон из мозга.

– Ну что? – спросил старик, когда она вернулась.

Полина Тимофеевна зевнула, легла.

– Это где-то, наверное, у соседей.

Молчали: в огромное давление тишины иглами впивались звуки – «тюк», «тюк-тюк»!…

– Ты спишь? – нарушил тишину Шушарин.

– Нет пока.

– А помнишь: как сегодня гармошечки?

– Ты не спал?!

– Вспоминал! Ты помнишь?

– Помню, помню, Петро. Без столбов забор не стоит.

– Эх, зря я сегодня не вышел!…

В квартире опять затюкал сверчок.

– Может купить гармошечку?! Пенсии хватит. Слышь-ка!

– Отстань: может затопили! В соседнем подъезде затопили верхние: все ковры может попортить ржавчиной.

Хозяйка пошла проверять.

Не обрывалась беседа, когда жену донимали дела, Шушарину для этого достаточно было себя одного, – только не мешай: говел в одиночку.

– Купил и наяривай себе! Можно во двор выйти или из окна прямо – первый этаж. Соберутся!.. Вот чудак-человек! Плясать даже будут!.. Завтра схожу, выберу и…

– Сухо везде. Откуда же тюкает, как каплет? – сна в голосовых связках у Полины Тимофеевны не было. – Странно.

– Заботы, – без зла ухмыльнулся старик, – брось, не это главное, спи.

– Теперь уснёшь?! Во, ещё сверху возиться начали.

Ночь в своей крыше проскрипела половицами. Шушарину стало веселее.

– Ну что ты терзаешься? У человека, может быть, понос!

Жена была серьёзной.

Тишина вновь просыпала осколки.

– Если бы понос, он целеустремленно бегал. А это?! Слышь: туда-сюда, туда-сюда. Что за надобность?

– Может, их затопило? Там вроде тюкает-то…

– Тогда бы и у нас лужа была.

– Верно! – старик удивился логике старухи: интересно.

– Может, пьянствует кто? – продолжила из темноты Шушарина.

– Да брось ты! Тут всё ходуном ходило бы! – доверился опыту старик.

– Тихое пьянство есть. Я от соседок слышала.

Шушарин долго думал, вслушивался, кумекал.

– Нет, в тихом всё равно местами всплеск был бы. Нет.

Молчали-слушали.

– А ты не заметил: поскрипит-поскрипит, потюкает, – тревога в голосе Полины Тимофеевны прижала тревогу к вискам, – слышь: поскрипит-поскрипит, потюкает…

– Может, помер кто? – долбанул в темноте старый.

– Ты чё, – сдурел! – осудила мужа жена, но, подумав, тихо добавила. – Не слыхала.

– А кто над нами?

– Над нами?…

Полина Тимофеевна, вдруг, осеклась, быстро вскочила и включила свет… Глаза были полны страха!

– Чё ты! – забыв про гнездышко, приподнялся на локти Шушарин.

– Там же нет никого!

– Ты чё, бабка?!

– Ничё, броня на этой квартире. На Север уехали! – напугано шипела старая. – А броня осталась на квартире со всей обстановкой!

– Свет погась!

Ночь явилась мгновенно!

Яркие обстоятельства в черноте ночи… =

: до светлых кругов Сатурна – зрачки вываливаются на белки;

: нёбо рвётся к воде, как с похмелья;

: и мыслишь тут по-иному, и слышишь в душной тишине громкие удары сердца, и ждёшь, – как на фронте перед атакой…

Жена устроилась рядом: Петр Степаныч вновь стал стеной и опорой: он это понял.

– Так, значит! Окна закрыты? Хотя и стекла вытянуть могут!

– Петенька!

– Цыть! Тихо! Сколь щас время?

– Минутку, Петенька.

Темнота в глазах Шушарина ухмыльнулась.

– Четыре без десяти.

– Четыре… Продержимся! Свет не включать! Зашторь плотно окна! Ножи на кухне?! Пошли!

Пустота слепых занавесок ночи обнажалась в квартире стариков на утренних сумерках и утверждалась днём: утверждалась и ухмылка на щеках Петра Степаныча: у нас брать нечего!

– Садись.

Старая плакала.

– На фронте, мать, не такое бывало… Отобьемся! Ну-к, налей мне немного!… Плесни, мать… для порядку…

Полина Тимофеевна безоговорочно ослепила руку морозным светом холодильника – достала запотевшую, – и обронила каплю страха на фундамент родного дома.

– А здесь дверь можно и шкафом придвинуть… Отобьёмся! – старческий голос зазвучал по-молодому.

Ночь прилипла к счастливым глазам Шушарина: его слова расплющились на чёрных стенах ужасом бабьего воображения.

Старик, он был полон сил! Истосковался: раньше всякое бывало, но по-молодости: балагурно и ветрено, а теперь редко, но с накопленной мудростью и опытом.

Старуха плакала, – рюмка держала в округлой пасти водку, старик подвинул её поближе, и тихо улыбнулся во тьму.

– Ядрёна мать! Мы воинску науку знаем!

– Может позвонить сбегать?

Глаза шальные от бесконечности разъели темноту: будто рыбу тащил удочкой и чувствовал – сорвётся.

– Ты чё, мать, спятила!.. Они же… они… Тс-с! У них там, наверняка, кто-нибудь у подъезда на атасе стоит!

– Где?

– Ну… на посту… предупредить или свидетелей убрать!

– А-а…

Шушарин взял стопку и выпил.

– Ты, мать, давай без самодеятельности. Подождём рассвета. Может, приляжешь, а я часовым побуду?

– Да, где теперь уснуть. Во! опять скрипит… Ненасытные… И не боятся же.., – тяжёлые выдохи старухи натянулись пробкой на бутылку.

На перепонки деда осыпались стрелки часов.

– Дело серьезное, – луна вцепилась в края пробки, – слышь, а когда под шкафом дверь не сдюжит – газ включай!

– Зачем? – напугалась жена.

– Как зачем! – Лунный свет на металле пробки исчез, и блеск слезы горькой помчался в рюмку: строго и рассудительно. – Что они с тобой нянькаться будут?!.. Лучше – уснуть!

– Ой, Петенька! – взвизгнула Полина Тимофеевна и упала лицом ему в колени, – половицы громко проскрипели над кухней.

: «Перебрал, – подумал Шушарин, поглаживая её по голове, – слишком большая крутизна».

– Так, не горюй! – муж осознал: сегодня он действует – это приятнее. – Ну-к, воду на газ поставь! И мне края наполни, чтоб нутро торкнуть разогревом, язви их!

– Зачем?!

Тимофеевна Полина-былина с оглядкой на потолок склонила горло бутылки к краю рюмки и водка расторопно взобралась по граням – к грани: края открылись хмельной росе и они сбежали празднично на стол, роняя свой аромат в объём кухни.

– Хм-м! Смекалка! – воин задохнулся сладко и горько выпитым, стряхнув с руки капки пролитого, – Сырость только не разводи! Мне ж дороги эти капли… Побереги! Побереги, да: это ж тебе не вода!… Я… язви их, слезинки наши-ваши… Да… Слезами этими и поможешь, и не поможешь… Не плачь! Смекалку-то зришь?! И шкаф не нужен будет: полезет вор в окно, а мы его кипяточком! Пусть скрипят… Только воду в ванной набирай, чтоб не шуметь.

Пока шумела по трубам вода, он расслабил ещё стопочкой всё своё тело.

Открытый огонь упёрся в дно кастрюли и застыл в глазах Полины Тимофеевны, успокаивая и сердце, и руки, и душу.

Где-то скрипел потолок…

Молчали…

За окном показались светлые краски рассвета, взгляд Петра Степаныча столкнулся с углами стен – никакой бесконечности: ни праздника, ни страха: ни потопа, ни вора. Устал: наступал день, нужно было как-то прожить его, дождаться следующей своей радости-ноченьки.

Где-то тюкало-скрипело и зрачки старика цеплялись за фундамент лампочки: кого это сон не берет?!…

– Что – вскипело? Тогда налей ещё, – на прорыв пойду!

– Петенька, хватит: совладать не будешь.

: «Успокоилась, ядрёна мать, – спокойно подумал Шушарин, – зря про кипяток брякнул».

Пробка вновь оседлала бутылку.

– Значит так! Как только я пойду, ты из окна что-нибудь выбрось…

– Зачем?!

– Атасовца отвлечь!

– Кого?

Пробка церемониально и беспрепятственно сползла эффектно с макушки бутылки и продефилировала в воздухе между стариками в ведро мусорное.

– Постового! Кумекай: он на шум кинется, а я прошмыгну как раз! – водочная посудина наклонилась, потянулась к кадыку и, дёрнув его, опустела. – Главное: без самодеятельности! Самодеятельность – она там, на площади с гармошкой! А здесь надо, как часы: бросишь и форточку моментально – р-р-рас-с-с и ч-ш-ш-шь-ь-ь…!

– Петя, осторожней! – пропела жена.

Ночная Вселенная сомкнулась до скучного дня: Петр Степаныч открыл дверь и скрылся: у выхода из подъезда остановился, закурил: ждал выброса из форточки: дым табака несколько раз пробороздил мысли деда, но было тихо.

– Эх, бабы, воюй только с вами, – мило изломил насмешку Шушарин, выходя из подъезда, – раз десять прикончили бы.

Утреннее солнце и водка столкнулись в пляске, – в солнечном сплетении, – в самой середине старого человека, – и обжег нервы желудок, – и обострились лучи у глаз, в бесконечности которых засверкало далекое утро… =

: а утро было хорошее…

: утро было хорошее…

: было хорошее…

: хорошее…

…бывало в деревне собираешься на покос рано! и встретит такая чистая синь, подернутая туманом, слегка приникшая от росы, такая застывшая глубина тишины этой, будто на торжество какое собрался! Работалось свежо, размашисто! Днём отдыхали, – когда жара, – обедали, игриво и мучительно переглядывались с девками – тоже особое чувство, а вечером… вечером кудлачили с ними, непокорными, под переливы гармони, до утра…

– Да, надо выбрать сходить гармошечку… Эх! Обп-ти, синябп-ти, рыжики-синябп-ти! Трибп-ти, бп-ти, бп-ти, абп-ти, синябп-ти!.. К ним на сцену, вчерась, балалаечку бы! Во, пара была бы!…

По груди, по душе, по сердцу забегали измученные никотином пальцы: балалаечка-паутинка из нитей водки, дыма и страсти.

– Ля-ля-ля, дрень-бдзынь, – замурлыкал Шушарин, – ля-ля-ля, дрень…

Стакан ворвался в песню, – пролетел над головой и рассыпался на асфальте. Оборванные струны песни ударили изнутри по уху и заныли в натяжке у пупка.

– Паскуда! – Его взгляд выпутался из дыма мелодии утра и прицельно посмотрел на окна выше своей квартиры.

– Пьянствуют! От он: всплеск тихого пьянства! Паскуды! Значит ненормальные какие-то, у нормальных-то… нет, у них тихо никак…

Шушарин потащил домой сплетение мыслей из матов.

– Ну, что? – волнуясь, спросила Полина Тимофеевна.

– Воров нет и не было! – горячо ответил Петр Степаныч. – Но там тихое пьянство! Эт-точно! Надо милицию вызывать, меня стаканом чуть не убили!

Равнодушная лампочка едва удержала в своем теле спираль, когда маленькие глаза старухи вытаращились: и напухло лицо, – и смех разорвал губы старухи, – и слюна в мелких каплях влезла по воздуху к лампочке, но не удержалась и плюхнулась на лысину деда.

– Так это я его,… – не договаривала фразы старуха, – как ты просил… чтоб отвлечь…

Шушарин хмыкнул зло и моментально вспотел: хотелось шваркнуть жену, но он быстро забыл это, – развернулся и вышел.

На лестничной площадке закурил, теперь уж посмеялся тихонько…

Наступил день…

Когда Шушарин вернулся, Полина Тимофеевна суетилась у плиты.

– В эту квартиру подселили одного, – как-то между прочим бросил Петр Степаныч и пошёл в спальню. – Сидит, тюкает на печатной… тюк-тюк, тюк: книгу пишет…

В комнате было светло, неуютно.

Лёг.

Вошла жена.

– Что же это за муки, Петро?! – сердито ворчала она. – Из ночи в ночь теперь… Пясатель! Стакан ухайдакала… Нет, я пойду к управдому!

Муж не слушал.

«Пишет чего-то, ночи не спит, – мучительно вдумывался Шушарин: он понимал соседа. – Эх! Мне граматёнки бы!… Глядишь я чего-нибудь…»

Петр Степаныч долго думал, потом разделся и влез под одеяло: маленький кусочек ночи, тут же, подарил жменю мира своего и жаркое дыхание толкнулось в одеяло:

– Надо было выйти, вчерась, на сцену! Надо было пройтись! Эх!…

город Москва

ТЛЕЮЩИЙ КОСТЁР

новелла

в стиле «Rock-in-Room»

in the stye of «R&R»

Банька имела главное: печь, полок, бревенчатые стены из осины, разбухшую дверь, воду, аромат жары и пар с веничком!

Весь мир был и где-то, и весь мир был – здесь: только маленькое оконце заглядывало сюда… =

: порог взглядов обеих миров;

: жажда быть в полусне, но в витрине;

: и возможность с тумана, сойти на мгновенье – в реальность, и…

И!…

И, хмельным рассмотреть, в малой доле оконной, мир поразительно трезвый!…

Оконце!…

…искры потянулись в небо и в потоке воздуха зависли над банькой, и отразились в больших глазах, которые распахнула Уста, высматривая в окне угли костра и берег…

– Что там? – спросила Адна, лёжа на полке вниз лицом, обмякшая и счастливая.

– Вроде нормально, я подумала: может, кто-то чужой появился, – нет, наши одни…

Августа отошла от маленького оконца, и встряхнула веником.

– Что?! Ещё?!

– Нет-нет-нет-нет… всё хорошо!…

– Тогда слезай, сползай… твоя очередь парить.

– Сейчас… холодной обольюсь, а ты тащи свою п-пи-и… с-слю-у…

н-на полок…

Они со смехом поменялись местами.

– А где веник? – села на лавку Адна.

– Я в тазик его положила. Ой, хорошо!…

– Да же лучше, чем коньч-ш…? – пролепетала, не открывая глаз

Адна.

– Да-да… тут всегда хорошо!… А с ними?… Ха-ха!… то коньч-ш-ш, то ни коньчш-ш – о себе только думают. Ха-ха!… ох-да…

Ариадна открыла глаза и взяла веник.

– Даже если и приплываешь в картине репинской несколько раз подряд к бережкам орга-а… зма-зма и… всё по-раз-з… зма-зма… м-ма-ара-а… зма-зма… У тебя было так?

– Не зна-аю… наверное, иногда не успева-аю… н-не-э… зна-зна-зна…

Адна медленно встала, распрямилась и завалилась мягко на живот подруге, разбросав по её телу волосы.

– Ай, разда-авишь!…

– А когда у вас в животике кто-то жить будет?

– Не знаю.

– Ты что ничего не знаешь? – и она приподняла голову, и залепетала сладко – по-детски. – Ни тут, ни здесь! – И она быстро чмокнула мягкими касаниями губ пупок и лобок.

– Ай, дура, щекотно! – согнулись ноги у незнайки, и она задохнулась от грудного смеха. – Перестань прикалываться, а то сейчас вылетит из меня всё, что выпила и съела! Адна, не могу уже!

Ариадна выпрямилась, закрыла глаза, и, глубоко вздохнув, резко выдохнула! и задержала дыхание! и расслабилась на несколько секунд!…

Уста тоже с облегчением вытолкнула из себя измучивший её смех и получила наслаждение невесомостью среди бесконечного космоса Вселенной в маленькой баньке…

– Адна, у тебя такая красивая грудь…

Ариадна открыла глаза.

– А у тебя какая?!

– Не знаю, – она села, – смотри… разве, такие растопырки, понравятся им?!

– Что – комплекс? В этой бане две груди и они обе Миссиськи всей Вселенной, глупышка!

– Да?! Но тогда не две, а четыре.

– Ну, конечно!

– Но у тебя они какие-то розовые…

Адна взяла ковш.

– Ты на что намекаешь?! Да мы тебя не парили ещё! Ложись пока на живот, во-от! Металл при нагревании расширяется! Сейчас я поддам… Вам!…

– А при чём здесь металл?

– Как причём?! Железы-железо… Осторожно!

Пар рванулся из печи! И мгновенно охватил всё пространство, толкаясь-ругаясь в клубах, провернулся и замер-завис очень плотно.

– Во-от! Сейчас! Уста, сейчас!

Веник начал хлестать и пробегать-гладить нежную кожу, неся под собой горячую воздушную подушку и пропитывать тело духом своим берёзовым, а затем, ветвь берёзы, вошла в этот процесс ладонью и начала трястись, щипать и шлёпать – до боли!…

– Всё, хорошо! Ой, хорошо!

– На спинку ложись.

Августа перевернулась, радуясь вновь таким блаженным мгновениям августа.

– Лупи по тише, Адна, я тебя жалела, – буркнула она и закрыла глаза.

Ариадна склонилась над ней и тихо опустила свои губы на её уста.

– Адна, что с тобой?

– Я хотела сказать – прости, если было больно, – улыбалась над ней Ариадна.

– Да, ну тебя! Всё хмель ещё не вышел! Давай париться, – ребятам уже пора идти…

– Я только попросила прощения, всё! Поехали!

Веник не сёк, а растаскивал жаркий пар по всем впадинкам и лишь изредка легонько шлёпал.

– А мне в Сочах, вообще, не понравилось, – легко работала с веником Адна, – а тебе?

Уста кивнула, не открывая глаз.

– Погода была говно, я согласна: ни моря, ни загара.

Веник укрыл лицо Августе и тихо пополз по всему её телу к ногам, изредка исполняя в ветвях вибрацию.

– А мне как-то, ни загар, ни море, ни… и вот здесь не торчали, – в это мгновение, рука с веником была над тем местом, где не было ничего кроме чубчика, и пальчик нечаянно, но точно сориентировал – где.

У Августы, от щекотливого касания, пробежали лёгкие судороги в животе и ногах.

– Адна! – не открывая глаз, шикнула она, – перестань прикалываться, у меня такой сон!…

– Уста, а чубчик тебе уже подбрить надо…

– Что за внимание у тебя сегодня ко мне?! Почему ты меня рассматриваешь?!…

Веник сполз на колени.

– Не знаю… всю жизнь вместе паримся, но лишь сегодня у меня такое?!…

– Какое?

– Дурачусь!… Ха-ха… ох!…

И она склонилась и чуть проникла к устам желаний – Августа вздрогнула, – в одно мгновение оттолкнула от себя её губы: и лицо, и веник, и плечи и всё тело! которое расхохоталось, и… отлетело к противоположной стене.

– Ну, напились! Совсем что ли! – Уста села на полок и бросила с обидой, – у тебя, что с головой?! Как наркоманка… а этим ты не балуешься? А девица?! Или ты, ой! Адна, ты не лесбиянка?!… розовая грудь…

Та покачала отрицательно головой и села, как стояла, на лавку.

– У тебя она такая же – розовая и распаренная….

– Подружка, что случилось? Милая моя, я же знаю тебя всю жизнь! Ну, извини, если я тебя обидела!

Уста шагнула к ней и нежно прижала к своему животу и в него, вдруг, ударились жаркие слюни – «прости» – она затряслась и обняла подругу за талию.

– Тихо, тихо, тихо, – шептала та в ответ, – Адна, перестань, нам выходить пора. – И ты меня прости, пожалуйста! Всё! Ты так хорошо меня пропарила, до каждой косточки! Ну! Отпусти меня, и вставай. Посмотри мне в глазки! Вот и хорошо! Дай-ка я плесну тебе водички. Сейчас, моя родная. Вот, и ра-асс!

Адна опешила от холодной воды, и в одно мгновение задышала, и улыбнулась сквозь слёзы.

– Вот и всё, дай я глазки поцелую и подую! Вот! – Уста взяла её за плечи и отстранилась на короткий шаг. – А груди у нас действительно и одинаковые и красивые! Смотри, а-а-ап!

Августа притянула её легонько в свои объятия, и их соски прицельно расплющились в себе.

Подруги рассмеялись, и сели друг против друга на скамейки.

– Всё? Уходим!

– Да, обдаёмся, а то они нас обматерят… и я опять заплачу… ха-ха… ой!

Выскочили в предбанник! и ощутили кайф свежести!

Сквозь частые щели в объёме двери наружу, внутрь потянулся дым костра и смешался с мягким паром на вкусных телах и девочек, и женщин, и подруг.

Дым был вновь плотным – из новой кучи пален.

– Вот для девочек костёр развели, – стряхивая с головы капли воды, отошёл от огня Фил, – Сейчас должны выйти. А давай ещё по одной, после купания!

Друзья подошли к столу-газетке.

– Там вдалеке рыбаки стоят.

– Е-есть рыба: видно – уже играет

– Уха у них будет, не то, что у нас.

– У нас баня!

Рюмки поднялись и опустились.

И распахнулась дверь баньки!

– О, розовенькие, даже жарить не надо! С лёгким паром, с мокрой жопой!

– Спасибо!

– С лёгким, малыши! А ты на что намекал?

– На то, что они красны-девицы!

– О, это была ещё добанная истина!

– Спасибо!

– С лёгким паром! Вот и костерок для вас новенький.

– Спасибо!

– Спасибо! Баня!… улёт!…

– Полный пассаж! Ох!

– Попить чего-нибудь?

– Уста, ну, вот же перед тобой! Ха!… упарились! Только много сразу не пей, мы пошли. Аккуратно здесь.

– Хорошо!

– Ты прекрасна, – Кум чмокнул в носик Августу, – всё, пока…

– Пока.

– Адна, вот пульт сигналки. Это кнопка тревоги, и с расстояния поймает, и заорёт. Отдохните чуть-чуть и обязательно покушайте.

– Спасибо, Фил.

Несколько минут девушки сидели в полном расслаблении и благодати – мыслей ещё не было, после нескольких жадных глотков воды, они просто отсутствовали: сознания касался лишь лёгкий и нежный треск дымного тления костра и шум бани.

– Вот, дурни – пугало сожгли! – Адна обошла тлеющий крест-скелет и на секунду изобразила чучело, встав за ним в своей исподней, – жаль беднягу – жертва игры…

Крест-скелет неожиданно вспыхнул в вершине своей, где однажды родилась голова, огнём пламенным и дымной шапкой, как лицо безликое, – завис на мгновение на этой жердине.

– С лёгким паром, сударыни… – изогнулся вежливо незваный старче.

– Спасибо?! – удивилась Адна.

– И вам добра, дедушка, – отблеском добра и тепла от костра поприветствовала Августа странника.

Ариадна качнула головой в поддержку слов подруги.

– Я хозяин баньки, – старый с блаженством понюхал дым от костра, как пар, – мне ничего не нужно… огонька вот только…

– Да, это ваше сокровище?! – удивилась Ариадна.

– Боже, какое чудо! – продлила любопытство Уста, – вы просто творец и созидатель!

– Люблю гостей! Любых: под парами все равны!…

Огонь в костре притих в пространстве диалога.

– А где вы живёте? Здесь где-то?

– Да, здесь, будто бы, здесь… при баньке… Куда я без неё! Всё у неё для здоровья и справедливости ради! Иной раз так промоет-пропарит, я говорю, что всего себя не совладаешь собрать, я говорю, – нет от части… Быват! А иногда, вообще, найти себя не можешь! Лишь на седьмом небе обнаруживаешь, наружу всего обнажённого… Быват…

– Вы что имели ввиду?! – беспокойно поторопила вопрос Августа.

– Ну, бывайте, сударушки, отдыхайте – пора мне… Хорошо здеся!… Редко, правда, но буря быват! И тогда держися! Не до парада, тогда – да!…

Дед уже шёл к тёмным кустам-силуэтам и продолжал бубнить себе под нос истерии природы…

– Ветер штормовой тогда и дождь, как из ведра!… Да! И брёвна, как спички, плоты, будто щепки!… женщины воют, дети рыдают… тогда – да!… Всяк, тогда, от стихии страдат!… да – тогда… да… всяк… от стихии… То, как зверь она завоет, то заплачет, как дитя!… Кругом – поэзия!…

Девушки проводили взглядом старого и тут же в нервной игре забился огонь в кострище, сплетая языки своих чувств над углями.

– Странный, однако…

Адна сквозь пламень скользнула взглядом по мёртвой глади воды тамасичной старицы.

– А Ирины почему нет? С ней весело: чучело-мяучело это придумала… Прикольно тогда было, жаль дождь с ураганным ветром помешали! – Ариадна потянулась и вкусно посмотрела на Августу. – Зачем сожгли? Жалко…

– Переживает о чём-то Фил, переживает, – Уста села, и взгляд её побрёл по окружающей их флоре и, оттолкнувшись от её большой красоты, упал на стол – в маленький мир красоты и флоры, и фауны. – А они купались! – Августа оживилась первой.

Ариадна очнулась тот час же.

– Хорошо, что тепло, но там грязно.

Взгляды девушек притянул костёр и торчащая из него жердина несуществующего и безликого пугало.

– Огонь – он, а страсть и пластика в нём женская, – прошептала Ариадна, – ты… прости меня…

– Ну, перестань, хорошая моя, я ведь тоже люблю тебя, как самую родную.

– Я имею ввиду, не любовь к родному, или к любимому… Я о нежности и ласке, внимании и тепле. Мы обе любим и любимы, будем надеяться, но даже в славных отношениях двух людей, очень часто слабая половинка остаётся, в какой-то степени одинокой… понимаешь?

– Не знаю… может быть ты и права, давай шашлык жарить.

– Не знаю, не знаю,… заладила, давай выпьем… ну, а сон свой хотя бы знаешь, хоть что-то помнишь?

– Какой сон?!

Они встали, потянув за собой стаканчики.

– За которым ты в баню пошла, – наигранно-злобно выбросила Адна, – пошла в баню!