Грани реальности

Принятие решения было несказанно тяжелым делом далеко не из-за количества предложенных вариантов. Получить помощь волшебников значило признать свою беспомощность, ведь если король в отчаянии ищет спасения в магии, а не в своей мудрости, то любой бродяга, превращающий камень в яблоко, подошел бы на этот титул лучше любого другого.

– Я нашел выход, – объявил король с наступлением полуночи.

Не сказав никому ни слова, он лишь велел всем седлать лошадей и отправляться за ним следом. Тотчас, опустошив конюшни, король и целая делегация магов двинулись прямиком в Лонсерский лес под густеющим покровом ночи. Тьма словно пыталась поглотить тусклое сияние факелов, озаряющих серебристую гриву коней и узкую тропинку, петляя, уходящую в сторону безобразных деревьев.

Прошло каких-то полчаса, когда отряд наконец-то достиг своей цели. Буквально пробивая себе тропу в самую чащу леса, путники очутились на широком берегу кристально-чистого озера.

– Отлично, – многозначительно произнес король. – Итак, – продолжал он, значительно повысив голос, – я прошу вас сделать так, чтобы каждый, кто сумеет дойти сюда и открыть озеру свои самые сокровенные страхи, слабости и желания, мог опуститься в его пучину, достать водоросль бирюзового цвета и обрести силу достойную самих богов и доблесть великих героев Геродельфии!

Волшебники переглянулись и приготовились сотворить волшебство невиданной силы…

***

– Сэр Харрингтон? – удивился торговец.

У его рыночного прилавка на белоснежном коне восседал тощий рыцарь, закованный в сверкающие латы.

– Вы, смею полагать, отправляетесь к Озеру Доблести? – любопытствовал полноватый лавочник. – Уже выбрали себе компаньона?

Рыцарь надменно кивнул.

– Помяни мое слово, селянин, уже завтра в Геродельфии будет одним рыцарем больше! – сказал он с широкой улыбкой. – А уже через неделю, будучи капитаном стражи, я буду брать с тебя двойную пошлину за гнилые помидоры.

Неуклюже вынув меч, едва не зарубив несколько прохожих, Харрингтон принялся накалывать на него помидоры (не всегда гнилые) и пуляться ими как в продавцов, так и в простых покупателей.

– Караешь неверных короне, да, Арчибальд? – басовитым голосом спросил другой рыцарь, также восседавший на кристально белом коне и в превосходных доспехах.

– Сэр Юстас Колдуэлл, – улыбнулся Арчи, – я как раз рассказывал горожанам, как славно им будет жить под нашим правлением.

– Без сомнений, прекрасно! – воскликнул Юстас. – Будьте уверены, – затрубил он на всю округу, – очень скоро мы займем трон владыки Герода! Мое имя – Сэр Юстас Колдуэлл! Запомните меня! Даю клятву, если я вдруг погибну в том лесу, можете заколоть меня на глазах толпы!

Несколько торговцев переглянулись, едва сдерживая смешки.

Харрингтон возвратил меч в ножны, и они тронулись в путь. Подковы негромко звякали о вымощенную камнем деревенскую дорогу, в то время как ветер нежно трепал длинные и шелковистые локоны будущих героев королевства.

Они готовили свою поездку к озеру доблести уже очень давно, год за годом откладывая ее по нелепым причинам. Слабо сияющие доспехи, выскочивший прыщик на подбородке и потерянные подштанники – вот уже три года удерживали их от столь безрассудного поступка. Но не в этот раз, когда все вдруг складывалось так хорошо, что невозможно было даже подумать о том, что что-то может пойти не так. Наступил первый день лета, самый безопасный день в году – монстры на эти двадцать четыре часа словно бы исчезают, а значит, другого шанса до следующего года может уже и не представиться.

Они вышли за пределы деревни, по пути помахивая всем рукой и забирая у людей цветы, отчего-то предполагая, что именно им они и предназначались. Затем миновали холмы, и вышли на извилистую тропу, ведущую в злополучную чащу леса. Часами напролет они неторопливо брели по тропе, все дальше в лес, обсуждая, чьи указы принесут больше пользы.

– А я говорю, что нужно запретить грязь! – пылко воскликнул Юстас. – Я не могу постоянно ходить к ручью и начищать свои сапоги! Без грязи определенно будет лучше.

– Еще раз тебе повторяю, это не возможно! – протестовал Арчи. – Как, по-твоему, еще мы сможем отличать селян от благородных рыцарей, кроме как по грязной одежде? А что насчет поросят? Они ведь их в грязи выращивают, так?

– Да, – согласился сэр Колдуэлл. – Я очень люблю говядину.

– Глупый ты! – воскликнул Арчи. – Говядина – это мясо дракона!

Они шли все дальше и дальше, пока, наконец, совершив несколько резких поворотов, не вышли к длинному берегу озера, покрытому невысокой изумрудной травкой.

– Дошли, наконец, – выдохнул Юстас, слезая с коня.

Рыцари вплотную приблизились к воде и переглянулись, не зная, что делать дальше.

– Что теперь? – спросил Колдуэлл.

– Нужно излить душу, – просто пояснил Харрингтон. – Расскажи свой самый заветный секрет.

– Не стану я тебе ничего рассказывать! – ощетинился Юстас.

– Да не мне, олух, озеру!

– А… тогда ладно, – он прокашлялся, словно готовясь произнести торжественную речь, и слегка наклонился. – Я с ранних лет работал сапожником, пока не решил стать настоящим рыцарем.

Ничего не произошло.

– Молодец, – подбадривал Арчибальд, – расскажи теперь, чего ты больше всего боишься…,разумеется, озеру.

– Твоей жены, – боязливо пробормотал Юстас. – У нее такое лицо, словно в детстве его переехали повозкой… трижды…

Харрингтон замотал головой, словно бы отгоняя назойливые слова, жужжащие у него в голове.

– А… з-знаешь, чего я больше всего боюсь? – спросил он, показательно обращаясь к озеру. – Того, что мой друг однажды снимет рядом со мной свои сапоги! Да, мне бы очень не хотелось умирать от удушья!

– И снова… ничего, – спокойно пробормотал Юстас. Он был настолько глуп, что наверняка не смог бы уловить в его словах скрытое оскорбление. – Я честен с тобой, озеро… Сделай меня рыцарем, я очень хочу быть королем! Я уже и прошение подал.

– Что т-ты с-сделал?! – вскрикнул Арчибальд, заикаясь и брызжа слюной от гнева.

– Хочу вступить в придворную свиту, – тем же тоном объяснил Колдуэлл.

– Но это было последнее место! Ты ведь знал!! М-мы должны б-были обсудит это!! Предатель!

– Ты уверен? – искренне удивился тот.

Харрингтон издал пронзительный крик и, выхватив из ножен меч, хлестким ударом рассек доспех друга. Бездыханное тело, покачнувшись, упало на спину с громким всплеском. Секунду – другую Арчибальд осмысливал произошедшее. Меч выскользнул из его дрожащих рук и упал в воду. Он широко раскрыл рот – к нему только что пришло озарение.

– Говорить озеру,… – шепотом промямлил он. – Ну, конечно! Буквально… прямо под водой!

Он с трудом вынул ноги, увязшие в илу, и скорее помчался на глубину. Окунувшись с головой, он принялся неразборчиво бормотать свои истинные секреты и тайны, все самые сокровенные желания столько времени, насколько хватило воздуха. Когда настал момент торжественного восхождения из глубин, Арчи не шевельнулся. Он бешено колотился в стальной ловушке, покалено увязнув в рыхлом дне озера, словно в болоте. Харрингтон боролся до тех пор, пока последний пузырек воздуха не выскользнул из его разинутого рта и не поднялся вверх, к неподвижной кромке воды.

Очередные бедолаги пали жертвами беспощадного леса. На сей раз не по вине монстров или другой нечисти, а лишь из собственной глупости, так и не узнав, что Озеро Доблести находилось всего в полумиле от них, на такой же поляне, с таким же берегом, без ужасного ила и с кристально-чистой водой, в которой, я вас уверяю, утонуть невозможно.

ПЕРЕЗАГРУЗКА

пролог

Поистине захватывающе смотреть на то, как нечто донельзя маленькое и незначительное вдруг в одночасье перестраивает все свое окружение. Приносит хаос, а порой и прогресс. Разрушает традиции и закономерности. Будоражит умы. Вдохновляет некоторых и разочаровывает большинство.

Для многих, в чей ум уже успели заложить жизненные стереотипы и заведомо ложные представления о том, что хорошо, а что плохо, что нормально, а что напротив – нормой не является, сложно понять всю важность всего незначительного в этом мире. Крах состоявшегося порядка для них – катастрофа. И очень жаль, что лишь один процент из таких людей способен понять, что тот порядок или, лучше сказать, распорядок, в котором они проводят свои жизни, является ничем иным как хаосом и полнейшим безумием! С осознанием этого и приходит та самая незначительность.

День сменяет ночь, ночь – день. Растения тянутся к свету, а человек дышит воздухом. Все в этом мире сбалансировано и закономерно. Порой поистине невообразимо, сколь значительный дисбаланс может принести маленькая искорка в гигантском лесу.

Знаете, почему все жизненные процессы столь долговечны? Не потому, что они идеальны или хорошо слаженны, а потому, что шанс выпасть именно тем обстоятельствам, чтобы та самая искорка не упала на каплю росы на траве, не погасла в воздухе и в конечном итоге разгорелась – один на миллион!

И вот, в силу случайности, везения или невезения относительно каждого, незначительная искра уже перерождается в стихию, сметающую все на своем пути. Тьма отступает, рассеиваясь в зареве адского пламени. Растения больше не тянутся к свету, иссыхая и погибая от того, без чего ранее не могли расти. И наконец, человек, нашедший спасение в озере, охваченном теперь кольцом огня, падает в воду не в силах более дышать угарным газом, словно поглотившим весь кислород. Так оно и происходит… Победа незначительности над системой и правилами.

****

– Что было дальше, друг мой, прошу, продолжайте.

– Я падаю в воду…

– В воду? – переспросил доктор с озадаченным взглядом.

– Именно, – подтвердил я. – А затем голос. Звонкий женский голос… неприятный, но… в тоже время манящий.

– И что же он говорит вам… этот голос.

– Нам порой так сложно расставаться с иллюзиями,… – начал цитировать я. – Мы неустанно откладываем расставание с ними, пока они не становятся частью нашей жизни. Но настанет момент, когда тебе придется оборвать завесу фантазий… когда тебе придется убить… убить меня.

Воцарилась тишина. Доктор опустил руки на подлокотники и нахмурился. Я знал, о чем он думает. Сейчас он сложит пальцы в замок, уложит их на коленях и посмотрит на меня пристальным взглядом из-под своих очков-половинок.

Я сижу в этом гадском кресле психиатра и смотрю, как глаза пятидесяти летнего «мозгового червя» подрагивают от кипящих в его голове мыслительных процессов. Он не думает, как помочь мне. Старик думает лишь о том, что бы такого сказать очередному психу, дабы тот не слетел с катушек, пока он будет рыться в справочниках, ища подходящее «жизнеутоляющее».

Я называю типов, подобных ему, мозговыми червями потому, что они окончательно доедают и без того пострадавший разум всех, кто к ним приходит. Обрабатывают его, словно почву, убирая все лишнее до той поры, пока не останется только многофункциональный рудимент, способный лишь на то, чтобы поддерживать однообразное существование организма.

– Итак, Майк…, – начал доктор, сложив руки в замок на коленях, – скажи, как часто ты слышишь подобные монологи?

– Всегда, когда засыпаю.

– А именно…

– Часто, – нехотя отвечаю я.

– Судя по твоему состоянию, – лекторским тоном заговорил доктор, – с бессонницей, паранойей и систематическими проявлениями зрительных и слуховых галлюцинаций, на грани нервного срыва, спишь ты не чаще, чем несколько раз в неделю. Это, по-твоему, часто?

– Вы за мной из-под кровати наблюдаете, док? – огрызнулся я, приподнявшись в кресле и нервно настукивая пальцами по колену. – Если честно, я вообще не понимаю, что я здесь делаю. Со мной все в порядке.

– Твоя соседка по квартире направляет тебя сюда уже в пятый раз. В пятый! – повторил старик, тыча в меня ладонью с растопыренными пальцами. – Пора бы нам уже прийти к соглашению.

От этого заявления я рассмеялся, поднял указательный палец и укоризненно потряс им перед самым носом психотерапевта.

– Плохая уловка, – заключил я. – Я слишком хорошо знаю Хлою, чтобы поверить в то, что она может беспокоиться за кого-то. Вдобавок ко всему, четыре визита в это «милое» место я бы запомнил. Единственный, кто здесь лукавит, это вы, доктор.

Я продолжал улыбаться, довольный своей победой. Доктор, сохраняя присущую ему мрачность, поднялся со стула напротив меня, подошел к столу, сверился с записями в блокноте и начал неспешно перебирать пробирки, наполненные цветастыми пилюлями.

– Не удивительно, что ты ничего не помнишь, – заговорил он, спустя какое-то время, как раз, когда я уже начинал терять терпение. – Это стандартное проявление артероградной амнезии. К тому же ты совсем не знаешь свою соседку.

– О чем вы вообще? Амнезии?! – посуровевшим тоном вопрошал я.

– Перезагрузки! – поправил доктор, всплеснув руками. – Будем называть это перезагрузкой. Ты выразился так на одном из сеансов.

– Ох, отлично! Теперь-то мне все стало куда понятнее, спасибо!

– Спокойнее, Майк, – вздохнул старик, все так же судорожно копошась в своих записях и перебирая пузырьки, – просто твоя память сейчас подобна лифту. Стоит только ее загрузить, и она рухнет.

Выбрав нужную склянку, доктор берет из-за стола офисное кресло и, подкатив его к софе, садится напротив меня.

– Пойми, – говорит он, сверля меня жутким взглядом, – я бы продолжал сохранять твой диагноз в виде врачебной тайны, но… пятый сеанс! У меня уже попросту заканчиваются к тебе подходы.

Долгое время мы смотрели друг на друга неморгающим взглядом. Я так и не понял, зачем он внушал мне всю эту чушь, возможно, хотел, чтобы я поверил в неисправимую тяжесть своей – на деле абсолютно обычной – болезни, и принял выписанное мне жизнеутоляющее.

Но у меня не было желания попадаться на его удочку. Поэтому я улыбнулся, кивнул ему, поднимаясь с софы, взял с вешалки пальто и как можно скорее сбежал из злосчастного кабинета.

Холодный осенний ветер буквально обжигал мне лицо те несколько секунд, которые я пробыл на улице, пока усаживался в такси. Пухлый водитель спросил адрес и надавил на газ.

Я хлопнул себя по груди, удостоверившись, что написанные мной накануне вечером статьи по-прежнему лежат в нагрудном кармане, и обратил свой взор на таксиста. Из-под старой бежевой майки выглядывали жировые складки. «Должно быть не холодно под такой жировой защитой,» – подумал я, поднимая воротник своего пальто и поглубже зарываясь в него.

Проехав несколько улиц, я заметил, что он частенько разминает левую руку. Огромный кулак сжимался и разжимался, в то время как я представлял в его смертоносных тисках хрупкую шею своего босса. «Нет, – сказал я самому себе, – все же писать бесполезные статьи и подлизываться к начальнику куда лучше, чем жить с риском инфаркта, ожирением и рыхлой задницей в форме автомобильного кресла».

Колеса заскрипели у семиэтажного здания редакции: «TheNewshere». Я отдал водителю деньги с большими чаевыми – для человека, питающегося кофеем и не использующего бытовую технику, я достаточно много зарабатываю – и вышел из машины. Вновь обжигающий ветер и упоительное тепло с отвратным запахом десятка смешанных одеколонов.

Я ненавидел это место столь же сильно, сколь мой босс его обожал. А он заявлялся сюда с феноменально широкой улыбкой на поросячьей роже, выкрикивал приказы, поливал кофеем провинившихся сотрудников и хлопал по попкам всех трех своих секретарш. Вне всяких сомнений это место было для него раем.

Мой путь лежал как раз в его кабинет на седьмом этаже. Пришлось подниматься по лестнице. В лифте по обыкновению уже было четверо сотрудников, трое из которых девушки. Эти люди спрашивают, почему у меня до сих пор нет отношений и хороших друзей, а после обсуждают вечерние телепередачи и то, в каком из баров пиво лучше, даже не подозревая о том, что сами являются ответами на заданные мне вопросы.

Но есть и плюсы в том, что мои сослуживцы – безбожно глупые экстраверты. Первый – я вижусь с ними лишь на работе, куда я, к счастью, прихожу не так часто, а второй – я с легкостью могу оскорбить их так, чтобы они ничего не поняли. Как-то раз я сказал им: «Друзья мои, я бы с радостью стерилизовал вас, будь у меня такая возможность, но поступить так с аутсайдерами и почетными ячейками гниющего общества мне, к сожалению, не позволили бы». Услышав в ответ смех, я понял, что все мои попытки донести до их разума уровень их собственной глупости заведомо обречены на неудачу.

Пятый этаж. Я смотрю на людей, мечущихся по зданию, словно кучка испуганных таракашек, и все сильнее хочу лицезреть процедуру отбора персонала. Мой босс – Эдвард Гриффит – отбирает на должности особенно ничтожных и незначительных личностей. Он буквально из-под земли откапывает тех, кому некуда деваться: многодетных родителей, больных или просто мягкотелых слюнтяев – всех тех, кто не стал бы раздувать скандал из-за пролитого ему на голову капучино.

Я, хоть и считаю себя одним из таких «овощей», все же умудрился пропустить этот кастинг на роль самого убого и получил должность, что называется, за талант, право же, не совсем свой, но об этом позже.

Минуту спустя я уже стоял у двери кабинета с приколотой к ней серебристой табличкой, золотистые буквы которой гласили: «Гриффит». Я постучал и грубый мужской голос произнес:

– Войдите!

Это прозвучало скорее как приказ, нежели как приглашение, и мне это не понравилось, хоть в глубине души я и понимал, что все обязанности моего босса в том и состоят – отдавать приказы.

– Добрый день, – сказал я, входя в прокуренный кабинет.

Это было квадратное помещение, восемь на восемь метров, в большущих окнах которого был, пожалуй, лучший вид на город. Самым сложным было не поморщиться, входя сюда. Помнится, как-то раз Гриффит бросил дыроколом в одного парня за то, что тот скривил лицо от стоящей здесь невыносимой вони.