Сад господина Ничке

Что за инстинкт, какая мудрость руководит простой фасолью и заставляет ее безошибочно выполнять все, что необходимо для жизни и размножения? Ничке присел возле растеньица и долго рассматривал его, он даже коснулся пальцем его шершавого, словно бы покрытого мельчайшей щетинкой усика и погладил его.

Сегодняшнее утро было примечательно еще одним событием. Покинув делянку фасоли, Ничке отправился на свою «передовую» – к грядкам с редиской, луком и салатом. Одна из грядок уже много недель пустовала, но Ничке все равно полол ее и поливал. Месяц назад он посеял тут петрушку и наперед знал, что ожидать ее придется долго. Однако срок, указанный на пакетике с семенами, давно прошел, и господин Ничке уже примирился с мыслью, что грядку придется перекопать. Впрочем, убыток был невелик. И вот сегодня, оплаканная и уже немножко позабытая, петрушка взошла! Правда, пока это было не особенно эффектное зрелище: невзрачные, едва приметные, прерывавшиеся во многих местах зеленые следы обозначали линию посева. Но как обрадовался господин Ничке, что этим тщедушным слабым зернышкам все же в конце концов удалось осилить гнетущую тяжесть земли.

В это прекрасное утро Ничке не работал в своем саду. Он только осматривал растения, удивлялся им и радовался. Вот из свернувшихся в трубочку листьев ландыша уже показались первые, еще закрытые бутоны; вот в гуще мелких листочков блеснула первая фиалка. Над головой господина Ничке пели птицы, а неведомо откуда набегавший ветерок то и дело сбивал с деревьев капли воды и уносил их с собой. Время от времени капли падали господину Ничке на лоб или щеку; он смахивал их и улыбался. Он решил, что сегодня не будет заниматься прополкой, хотя после дождя, особенно в северной части сада, появилось множество сорняков, не станет окучивать помидоры и вообще работать не будет. Устроит себе праздник. В самом деле: его это день рождения или нет? А разве сама природа не сделала сегодняшнего дня праздничным? Ничке решил, что сейчас он немножко погуляет, потом пойдет на кухню, приготовит к завтраку яичницу с грудинкой и откроет банку с джемом, присланную Хедди. Выпьет кофе й позавтракает, почитает газету, которую скоро принесет почтальон, а может, еще какие-нибудь письма, прейскуранты и проспекты. Потом вынесет в сад шезлонг и до обеда будет читать начатую вчера книжку о кампании Роммеля в Африке, передвигая время от времени шезлонг, чтобы оставаться в тени от стоящего посреди сада спокойного, тихого дома. А потом, в ознаменование своего дня рождения, наденет свежую рубашку, новый костюм и отправится в ресторан «Под каштанами» – посмотрит, что этот старый мошенник Биттнер приготовил сегодня на обед. Господин Ничке еще раз прошелся по саду, затаптывая на ходу извилистые и потрескавшиеся следы крота, который в поисках червей проделал свой ход совсем близко от поверхности земли. Потом он остановился и стал высматривать своего соседа. Господину Ничке хотелось сегодня первым с ним поздороваться. Но господин Копф как раз был очень занят, он все время что-то возил на тачке, и в глубине сада, среди деревьев, мелькала лишь его белая рубашка.

Наконец Ничке уловил удобный момент и крикнул:

– Доброе утро, господин Копф!

– Доброе утро, доброе утро.

– Что вы так суетитесь с самого утра?

– А вот вожу компост под огурцы! – крикнул в ответ Копф и остановился.

– Прекрасно все растет после дождя.

– Как на дрожжах! – ответил Копф и снова исчез в глубине сада. Ничке вернулся в дом и занялся приготовлением завтрака.

Он как раз резал хлеб на хлеборезке, когда послышался звонок. Ничке выглянул через выходящее на Улицу узкое кухонное окно и вместо ожидаемого письмоносца увидел мужчину и женщину. Они стояли возле калитки, женщина оперлась на нее рукой и смотрела куда-то вверх: через плечо у нее висела полотняная сумка. Мужчина разглядывал окна дома господина Ничке, в его облике не было ничего примечательного. Ничке не знал, кто бы это мог быть, он никогда не встречал этих людей, и вид их ни о чем ему не говорил. Потом ему что-то почудилось или померещилось, но он решил, что они, наверно, из тех, кто ходит по домам и скупает старые бутылки, банки и всякий бесполезный в хозяйстве хлам, представляющий, видимо, еще для кого-то определенную ценность, раз его можно продать. Он нажал кнопку автоматического замка, и замок тихо загудел. Потом выглянул еще раз в окно, чтобы убедиться, воспользовались ли незнакомцы сигналом, и, обнаружив, что они идут по каменной дорожке в сторону дома, продолжал резать хлеб. Но когда через минуту, услышав шаги под окном, он вышел, чтоб впустить их в дом, стало ясно, что это вовсе не сборщики бутылок, а просто какие-то бродяги, и он пожалел, что отворил калитку. На мужчине был дешевый, измятый и запачканный холщовый костюм, его худое, изможденное лицо было покрыто редкой рыжеватой растительностью, и он смотрел каким-то странным, будто стеклянным, казалось, отсутствующим взглядом. Этот взгляд его был устремлен не на господина Ничке, а куда-то мимо него. Ничке не сумел бы определить, сколько этому человеку лет, – ему с одинаковым успехом можно было дать и тридцать, и все пятьдесят. Женщина была немолода – лицо потное, жирное, склеившиеся пряди волос. Бесспорно, это были люди, которые спят, где придется, и никогда не умываются

– Чему я обязан? – спросил Ничке, силясь говорить в шутливом тоне и с трудом сдерживаясь, чтобы не захлопнуть у них перед носом дверь. Мужчина смотрел сейчас так, словно был косоглазым, он уставился на господина Ничке и наконец произнес:

– Господь бог духов пророческих прислал ангела своего, чтобы передал слугам своим, что должно вскоре произойти. И кто на кровле, тот да не сходит взять что-нибудь из дома своего, и кто на поле, тот да не обращается назад взять одежды своей. Ибо тогда будет великая скорбь…

– А кто причиняет зло, пусть еще причиняет зло, а кто есть в нечисти, пусть и пребывает в ней. А кто справедлив, пусть будет оправдан, а святой пусть будет принесен в жертву, – сказала женщина, вздохнув, опустила глаза и сняла соломинку с рукава своей куртки. Она держала соломинку двумя пальцами, разглядывая ее, потом уронила на землю.

– Что за вздор вы несете и что вам от меня нужно?

– Книги открыты, – говорил мужчина, – и осуждены будут все согласно тому, что написано в этих книгах, согласно поступкам, совершенным ими…

Мужчина произносил свой текст, как плохо выученный урок. Речь его была понятной, произношение правильным, но слова звучали так чуждо и мертво, словно это говорил робот. Господина Ничке вдруг охватило странное чувство, будто он этого человека знает, будто он уже где-то видел это измученное и отсутствующее лицо. «Откуда я его знаю? Вздор. Я его совершенно но знаю… Впрочем, во время войны с кем только не приходилось встречаться», – подумал Ничке, чувствуя все нарастающую неприязнь к бродягам. В какой-то момент он даже ощутил страх перед этими не совсем нормальными типами и попытался закрыть дверь:

– Ладно, ладно. С богом. Лучше бы взялись за какую-нибудь работу.

Но худой мужчина крепко ухватился за дверную ручку, обнаружив при этом незаурядную силу, и продолжал:

– Приближается час, когда нам придется предстать перед ликом всемогущего и всевидящего господа нашего. А время это уже близко. Как же предстанем перед ликом господа мы, немцы, руки которых по локти в крови?

Мужчина пристально вглядывался в лежащую на дверной ручке ладонь господина Ничке.

Теперь у Ничке уже не было никакого сомнения, что он имеет дело с сумасшедшими. Он извлек из кармана полмарки и протянул монету женщине, но та спрятала руки за спину и отрицательно покачала головой. Она стояла неподвижно, с открытым ртом, уставившись на него бессмысленным взглядом. А мужчина все продолжал свою речь, но теперь уже другим тоном:

– Мы, немцы, принесли людям столько зла, что сейчас должны сделать для них очень, очень много хорошего…

– Пошли вы к дьяволу и оставьте меня в покое! – довольно громко сказал господин Ничке, но вместо того чтобы закрыть, распахнул двери еще шире, не встречая на этот раз сопротивления. – Ступайте в другие дома, там тоже живут люди!

Господин Ничке подумал, что, пожалуй, употребил слишком резкие выражения, но у мужчины и женщины был такой вид, словно его слова вообще к ним не относились. Повернувшись, они сошли с крыльца и молча пошли по каменной дорожке. Выглянув в кухонное окно, он увидел, как первой вышла за ограду женщина, мужчина обернулся и тщательно притворил за собой калитку.

Человеку кажется, что он сам распоряжается своей судьбой, а между тем он всего лишь игрушка сил, действия которых невозможно предвидеть. Вроде того шарика в настольном бильярде, который выскакивает с огромной силой, уверенный в своем успехе, потом наталкивается на один гвоздик, другой, третий^ – и оказывается невесть где, иногда в самой худшей ячейке. Вот и господин Ничке посвятил в этот день несколько часов делам, которыми сегодня вовсе не собирался заниматься. А именно: заглянув после завтрака на чердак, чтобы проверить, не протекла ли после ночного ливня крыша, он убедился, что с крышей ничего не случилось, но ужаснулся при виде царившего на чердаке беспорядка. Быть может, этому способствовала сегодняшняя погода: в лучах солнечного света, падающего через чердачное оконце, господин Ничке вдруг, словно в свете рефлектора, увидел всю мерзость этого скопища рухляди. Сколько раз он давал себе зарок разделаться с этим хламом, оставленным бывшими владельцами! И подумать только, что так долго он вынужден был терпеть у себя над головой подобное безобразие! Какие-то старые абажуры, сломанный пылесос, заржавелые части велосипеда, противогазы, заплесневелые и твердые, как кость, армейские ремни, сумки, вещевые мешки, кипы покрытых пылью газет, писем, открыток – целое кладбище давно изъятых из употребления предметов. Все это ржавело, гнило и отравляло воздух. Ничке снял пиджак и принялся наводить порядок.

Время от времени он подходил к окну, чтобы подышать свежим воздухом, и, закурив папиросу, оглядывал окрестности. Смотрел на крыши вилл, темневшие среди нежных крон деревьев, на подернутый дымкой город, видневшийся вдали. За городом высилось великое множество фабричных труб, а над ними, наподобие знамен, колыхались черные и желтые ленты дыма. Все они были направлены в одну сторону, и над ними в том же направлении плыли белые облака. Слышался треск и грохот проносящихся электропоездов, где-то неподалеку раздавался собачий лай. Для Ничке все это было отдыхом. Он набрал в легкие свежего воздуха и приободрился; да, во всем этом, бесспорно, есть нечто, укрепляющее силы человека: и в том, что он смотрит на спокойный и упорядоченный мир, и в том, что знает, – все это является делом рук людей, действующих мудро, целеустремленно и гармонично, в полном согласии с природой и в соответствии со своими потребностями. Потом, вернувшись к прерванной работе, он старался придать ей возможно более организованный характер – такова уж была его натура.

Ничке складывал отдельно железные предметы и отдельно бронзу, латунь и никель. Точно так же он поступал с кожаными изделиями, бумагой и стеклом. Но через некоторое время пришел к выводу, что внутри этих групп следует произвести дополнительную сортировку: на вещи, ни для кого не представляющие ценности, и такие, которые еще можно продать. Предметы, имеющие какую-то ценность, следовало бы разложить в соответствии с их назначением. Господину Ничке вдруг пришло в голову, что, пожалуй, с самого начала следовало принять другую систему. Так, например, кожаную сумку для велосипедных принадлежностей и резиновую покрышку лучше положить рядом с велосипедной рамой, а нанизанные на нитки стеклянные бусинки, пожалуй, имеют больше общего с абажуром, нежели с бутылочками из-под уксуса, хотя они и сделаны из одного и того же материала. Эти рассуждения вызвали у Ничке хорошее настроение; в какой-то момент он даже сказал себе: система – это еще не самое главное. Система может быть и такая, и совсем иная. Самое важное – ее осуществление. Суть именно в этом. Кроме того, труд захватывает человека, заставляет его забыть о всех хлопотах и заботах и приносит радость даже в тех случаях, когда он наперед знает, что никогда не увидит результатов своей работы. Труд сам по себе – уже благодеяние, освобождающее и возвышающее человека.

Взглянув на часы, господин Ничке не без удивления обнаружил, что с того момента, как он взобрался на чердак, прошло уже более трех часов. Вот еще одна особенность труда: сн поглощает, можно даже сказать, пожирает время. Однако то, что время летит так быстро, в его положении, вернее, в его возрасте, пожалуй, наименее положительная сторона труда.

Потом Ничке подумал еще о том, что с ним иногда случается довольно странная и непонятная вещь. Бывали моменты, когда он в своем стремлении привести все в идеальный порядок забывался до такой степени, что незаметно для себя переступал некую черту, грань, за пределами которой самый идеал его порядка превращался – как бы это поточнее сказать – в демона анархии и уничтожения. Вопреки своей воле Ничке доходил до такого состояния, что в его воображении вдруг все результаты его трудов сводились на нет. Он представлял себе, что неожиданно разразилось какое-то бедствие – война, землетрясение, ураган, и все, что было им так хорошо упорядочено и уложено, вдруг начинало колебаться, падать, разлетаться на куски и приходить в полный беспорядок. Нужно сказать, что Ничке очень страдал от таких видений, но даже в эти минуты все же там, в далекой перспективе, светился огонек надежды: после хаоса снова наступит момент, когда нужно будет, засучив рукава, спокойно приняться за упорядочение всего этого балагана.

Такие мысли не покидали Ничке, тщательно отмывавшего специальным порошком руки, с которых в струе воды стекало невероятное количество грязи. Потом он еще раз вымыл руки туалетным мылом и стал бриться. Брился он электробритвой. Мерное жужжание идеально работающего механизма доставляло ему особую, хотя и привычную радость – ведь электробритвой пользовался он уже давно.

Приняв ванну, Ничке надел чистое белье, серый костюм и голубой галстук. В передней внимательно оглядел себя в зеркале и, сняв с вешалки зонтик, так как небо стало хмуриться, вышел из дому. Сейчас у него не было никакой охоты болтать с соседом, но господин Копф, вооружившись молотком, отверткой и клещами, как раз возился с замком у своей калитки, и Ничке не мог выйти на улицу, не заговорив с ним.

– Ремонт, ремонт… – сказал он, закрывая за собой калитку.

– Хочу приделать к калитке замок, – отозвался Копф.

– Правильно. Я это давно уже сделал. Мне совсем ни к чему, чтобы всякий, кому заблагорассудится, шатался по моему саду.

– Вот именно. Сегодня, например, ко мне на участок зашли какие-то ненормальные – толкователи Священного писания, методисты или как их там называют. И отняли у меня целый час, – промолвил Копф, не прерывая работы. Ничке заметил, что у Копфа худощавые, но довольно мускулистые плечи и сухие, цепкие пальцы.

– Они и у меня были, – сказал он. – Плели черт знает что.

– Значит, и у вас были?

Господину Ничке показалось, что Копфу это известие доставило удовольствие, он испытующе посмотрел на него, стараясь проникнуть в его мысли. Копф прервал работу, обернулся к господину Ничке и, глядя ему в глаза, спросил:

– Скажите, а чего они, собственно, от нас хотят?

– Кто?

– Ну, все эти, разные… Их теперь полно. Чего они хотят от нас, немцев? Я ведь, знаете, читаю и газеты и книги, радио слушаю. Раньше мы, немцы, были очень хорошими, а теперь вдруг стали очень плохими. Я лично думаю, что мы, немцы, не хуже и не лучше всех остальных. Такие же, как другие люди. Точно такие. Прав я или нет, господин Ничке?

– Конечно, правы.

Копф собрал инструменты и осторожно разложил их на железной рамке решетки, из чего господин Ничке заключил, что соседу охота поговорить. Он поглядел на часы и добавил:

– Нам с вами надо будет как-нибудь обо всем обстоятельно потолковать. Верно, господин Копф?

– Обязательно.

– А пока до свидания.

– До свидания, до свидания, господин Ничке.

Ничке застегнул пиджак и перешел на другую сторону улицы, затененную густыми кронами вязов. Не доходя до трамвайной остановки, он вспомнил, что у него кончились папиросы, и зашел в табачную лавку. Там он немного постоял, ожидая, пока продавец отпустит товар двум девочкам, покупавшим шариковые ручки. Хозяин лавки был инвалид, страшно изувеченный войной. Тело его казалось неуклюже склеенным из разных кусков, оно все тряслось и будто скрипело. Когда это едва напоминавшее человека существо пыталось заговорить, оно широко открывало полный золотых зубов рот и словно бы зевало или кривлялось. Ужас! Господин Ничке не переставал удивляться, что инвалид все же как-то жил, общался с людьми, продавал товары, давал левой рукой сдачу (пустой правый рукав его опрятного, украшенного орденскими колодками пиджака был заправлен в карман). Пока девочки, хихикая и строя рожицы, делали покупки, господин Ничке рассматривал газетный стенд, а потом положил на прилавок деньги и сказал:

– Как обычно…

Переговоры с хозяином табачной лавки были сведены у него до минимума. Господин Ничке получил, как всегда, три пачки папирос, шесть сигар и сдачу. Спрятав папиросы в карман, он вышел, но через минуту вернулся и, положив на прилавок только что полученную сдачу, довольно сухо заметил:

– Мне ваши деньги не нужны, господин Хирш!

Рука инвалида словно бы на шарнирах сделала движение по направлению ко лбу, голова стала приподыматься, потом опустилась. Ничке взял с прилавка сдачу, которая ему фактически полагалась, приложил по-военному руку к шляпе и вышел. Хирш не успел его даже поблагодарить. Какой-то покупатель в тирольской куртке, выбиравший в этот момент сигары, приподнял шляпу, хотя господин Ничке не был с ним знаком.

Весь свой дальнейший путь – вдоль цветущих кустов шиповника, мимо прачечной и кинотеатра, вплоть до самого ресторана «Под каштанами» – Ничке проделал, ни о чем определенном не думая, в приятно приподнятом настроении. Хорошее настроение – психологическое следствие только что совершенного, впрочем, столь естественного поступка – не покидало его. В сущности, честное отношение к владельцу табачной лавки было самым элементарным проявлением порядочности, но господином Ничке невольно овладело сознание своего неизмеримого превосходства над всеми. Ведь далеко не каждый смог бы это сделать так просто и непринужденно, как это сделал он, господин Ничке.

У входа в ресторан, чтобы пробиться сквозь толпу юнцов, скопившихся возле автоматических игр, Ничке пришлось пустить в ход – правда, очень осторожно – зонтик. Он терпеть не мог этих одетых в американские брюки и кожаные куртки пятнадцати-шестнадцатилетних подростков с тонкими шеями, розовыми ушами и прыщавыми лбами. Они слишком шумно вели себя во время идиотских игр, наблюдая за крохотными футболистами на доске, стреляя из электрических автоматов по жестяным самолетам, пароходам и медведям. А Ничке не выносил шума и толчеи, он любил покой и тишину. И только уединившись в кабинете, отделенном от соседнего ажурной ширмой и смешными кактусами в разноцветных горшочках, он почувствовал себя хорошо. В центре за столиками сидела какая-то солидная супружеская пара, двое молчаливых молодых людей и женщина с ребенком. Ничке довольно долго изучал меню, потом расспросил кельнера о тонкостях приготовления некоторых мясных блюд и салатов, поинтересовался происхождением пива и только после этого сделал заказ. Треск автоматов, стук бильярдных шаров и выстрелы из электрического ружья заглушались монотонным шумом вентилятора, нагнетавшего холодный свежий воздух. Ничке, не надеясь, что раньше чем через десять минут ему подадут суп, закурил папиросу и задумался. «Вот скоро мне исполнится шестьдесят два года. Мама родила меня что-то около пяти часов вечера. Прожит солидный кусок жизни. А сколько еще осталось? Гораздо меньше, черт возьми! Однако все не так уж плохо. Могло быть хуже. Бывают ситуации, когда впереди уже ничего нет. И все равно надо как-то существовать».

Ничке огляделся вокруг. Солидная супружеская пара молча ела рыбу или что-то другое, требовавшее сосредоточенности, а молодые люди молча, не проронив ни слева, смотрели друг на друга, только дама что-то непрерывно говорила мальчику, у которого было несчастнее и вместе с тем сердитое выражение лица. Наверно, за что-то его отчитывала. Именно эта дама и привлекла на какое-то время внимание господина Ничке. Ей могло быть лет тридцать пять, самое большее – сорок. Это была светлая блондинка с темными глазами, одетая в голубой джемпер и серую очень короткую юбку, из-под которой высовывался краешек розовой, прозрачной, как дымка, нижней юбки. Господин Ничке долго всматривался в ее декольте, особенно в то место, где видна была бороздка между грудями, но дама изменила положение, и ее бюст перестал быть виден. Тогда он перевел взгляд на бедра и ноги, сильно загорелые и чем выше, тем все более массивные. Господин Ничке охотно рассмотрел бы их повыше, но, к сожалению, мешала юбка. Дама снова изменила положение, оглянулась, и господин Ничке увидел ее лицо в профиль. Дама уже громко отчитывала мальчика, который, впрочем, казался довольно послушным. Ничке мог видеть теперь ее загорелую щеку, нежное розовое ухо и красные полные губы. Он подумал, что лицо ее выглядит так, словно бы изнутри его освещали маленькие лампочки; и ему пришло в голову, что он сам, несмотря на свои шестьдесят два года, не выглядит еще старым. Помнится, как-то рабочий, привозивший кокс, сказал, что никогда не дал бы ему больше пятидесяти восьми. Между тем ему уже шестьдесят два. Впрочем, никого это не касается, это его абсолютно личное дело. Но вот, кажется, к его столику танцующей походкой приближается официант. Ничке, правда, не был еще уверен, не направится ли официант к молодым людям или к даме с мальчиком, но тот только на секунду задержался возле буфета, чтобы взять прибор, и, балансируя подносом, направился прямо к нему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Утренний час дарит золотом нас (нем.).