Беспредельная Римская империя. Пик расцвета и захват мира

Жизнь – добро это или зло? Смерть – не то и не другое. Решай своим умом, что из двух тебе больше подходит?

Спокойный уход

Прожив достойную старость, под грузом лет, я призван богами, дети, о чем сокрушаетесь?

Меня похитило Солнце.

Внезапный уход

Гаю Тадию Северу, тридцати пяти лет, похищенному бандитами.

Филомену и Евтихии, которые уснули вместе в полном здравии и были найдены бездыханными в объятиях друг друга.

Смерть в родах

Причиной моей смерти стали роды и злая судьба. Но перестань лить слезы, мой возлюбленный супруг, храни любовь ради нашего сына. А мой дух теперь среди звезд на небесах.

(Рустицея Матрона, прожила двадцать пять лет)

Горе-лекари двухтысячелетней давности

Здесь покоится Гефесия, добрая мать, добрая жена. Обманув расчеты лекарей, умерла от вызванной ими злокачественной лихорадки. Этому преступлению… есть одно лишь утешение: смерть забрала столь любезную женщину, потому что ей более пристало общество богов.

Смерть «кентавра»

Я, Флор, покоюсь здесь, юный возница. Рано начал состязаться, рано был низвергнут во мрак.

А теперь хватит…

Меня достаточно оплакивали, пусть горю будет положен конец, ведь мертвым не по душе стенания.

Необыкновенна своим юмором эпитафия актера, который много раз исполнял на сцене роль умирающего… Его слова вызывают в нас большую симпатию и желание (невыполнимое) познакомиться с ним.

Здесь похоронен Лебурна, мастер декламации, проживший около ста лет. Я умирал много раз! Но так – никогда! Вам, что остались наверху, желаю здравствовать.

Поражает на римских надгробиях указание продолжительности жизни покойного: оно присутствует почти навязчивым образом, мало того, в некоторых случаях, помимо лет, месяцев и дней, пишут даже часы! Будто желают сосчитать каждую «каплю» прожитой жизни.

Каллиста прожила шестнадцать лет три месяца шесть часов. Должна была выйти замуж 15 октября. Умерла 11-го.

Обнаруживается также множество курьезов. На некоторых надгробиях добавляют предостережения путнику-невеже, как то: не справлять нужду на могиле, обращаясь к нему прямо так: cacator…

Луций Цецилий, отпущенник Гая Луция Флора, прожил шестнадцать лет и семь месяцев… Кто на эту могилу будет какать или писать, на того разгневаются боги земные и подземные.

Действительно, именно потому, что эти места малолюдны и изобилуют памятниками, за которыми так удобно спрятаться, они часто служат путешественникам туалетами.

И не только: легко встретить и проституток, занимающихся своим ремеслом. Причина проста: в точности как в наше время, по этим удаленным дорогам перемещаются в основном люди, путешествующие по делам, плюс к тому можно уединиться между могилами, дабы сохранить все в тайне…

Небоскребы для богатых мертвецов

Таким образом, можно «напрямую» познакомиться с людьми, жившими в прошлом. Как с простыми, так и с более могущественными семействами. Мы можем в этом убедиться, продолжив прогулку по трирскому некрополю.

Некоторые склепы на этих кладбищах высятся подобно небоскребам: они похожи на квадратные башни, заканчивающиеся заостренной вершиной на двадцатитрехметровой высоте. Богачи, имевшие при жизни самые большие и красивые дома, после смерти продолжают роскошное существование… И сегодня можно видеть эти сооружения, особенно в одном месте – археологическом музее Трира (Rheinisches Landesmuseum). Многие относятся к III веку, но мы можем обоснованно предположить, что и во II веке были им подобные.

Порой это настоящие произведения искусства. С множеством вырезанных в камне сцен, представляющих покойных при жизни, занятых своими повседневными делами. Ни одно из них не выбрано случайно… Эти сцены всегда «статус-символы». Они разворачиваются перед нашими глазами.

Самый удивительный факт: стараются рассказать, как семейство разбогатело, часто показывая, не без бахвальства, даже кучки монет. Например, мы видим сидящего за столом родоначальника и клиентов или слуг, выстроившихся цепочкой с мешками, полными монет, которые они высыпают на стол. Покойник изображен в момент, когда он, подобно заправскому счетоводу, со скрупулезной точностью ведет запись всех своих доходов в большой учетной книге.

Порой на другой стороне склепа можно встретить изображение супруги покойного, сидящей на плетеном стуле с высокой спинкой (совершенно таком же, как наши!), пока рабыни тщательно причесывают ей волосы. В другом месте мы видим, как учитель преподает отпрыскам семейства языки (в богатых семьях все владели двумя языками: латынью и греческим, не считая местного наречия, а также знали и другие предметы).

Все эти сцены нарисованы красками в духе «наивной живописи» – лазоревой, красной, желтой, зеленой – с тщательной проработкой каждой детали.

Разумеется, не упускают случая вырезать в камне гору амфор, часто служащую навесом для надгробия. Они изображаются лежащими друг на друге, в идеальном порядке, как апельсины на рынке. Вот источник богатства покойного: виноторговля. И мы обнаруживаем еще одну необыкновенную деталь: на всех амфорах надето «платье» из плетеной соломы, торчат лишь горлышко и ручки. Понятно, это способ избежать их повреждения при перевозке. А нам неизбежно приходят на ум наши оплетенные бутыли для вина. Ведь их защищают подобным же образом. Возможно, этот обычай, примеры которого постоянно присутствуют у нас перед глазами, дошел до нас со времен римлян – настоящая археологическая древность!

Убить отца?

Еще один могильный памятник вдоль дороги привлекает внимание: он сделан в форме римского судна, нос, рассекающий волны, украшен двумя глазами. Спереди, как на драккарах викингов, торчит голова дракона. Сзади, на «закрученной» корме, – морда медведя. Можно заметить много гребцов, а посередине корабля – пять огромных винных бочек… Покойник сидит в лодке и указывает рукой на бочки, будто говорит: «Посмотрите, сколько вина мне удалось продать… Представляете, как я обогатился?» Сегодня никто бы не изобразил себя на могиле подобным образом, но в то время, когда единственное, что важно, – деньги и общественное положение, эта сцена – нормальное явление…

Можете представить, какие мысли роятся в голове юноши на коне. В обществе, столь одержимом конкуренцией и оценивающем человека только по его «счету в банке», сыновья богачей оказываются в невыгодном положении. Пока их отец жив, они находятся под его опекой и властью и не могут ни в малейшей степени распоряжаться имуществом и располагать собственными средствами. Что нормально, пока они молоды. Но дело становится неудобным и щепетильным, когда отец-долгожитель продолжает держать в своих руках власть над имуществом, а у сыновей тем временем уже пробивается седина. Пока отец жив, положение сохранится неизменным.

Ничего удивительного в том, что нередко кто-то из сыновей покушается на отца. Порой мотивом являются долги: убить отца, наняв киллеров или с помощью яда, означает получить наконец доступ к семейному сейфу и расплатиться с кредиторами.

Эти мотивы Македониан, человек, живший при Веспасиане, приводит в оправдание отцеубийства. История наделала шуму, и Сенат провел закон (Senatus consultum Macedonianum), запрещавший кому бы то ни было давать деньги в долг лицам, все еще находившимся под отцовской властью…

Чем же рискует сын, убивший отца? Наказание ужасно. Виновного засовывают в мешок с живой змеей, петухом, обезьяной и собакой. Отверстие мешка зашивают, а мешок бросают в реку.

Это наказание осуществлялось в Риме множество раз: имеются сведения о нем и при Константине, и при Клавдии, который, по словам Сенеки, «засунул в мешок» за несколько лет больше отцеубийц, чем все его предшественники…

Замерзшее вино

Юноша въезжает в город. Он этого не знает, но в будущем то место, где он находится, будут фотографировать тысячи туристов, съехавшихся со всех уголков света, чтобы посмотреть на римские развалины Трира. Возможно, этот город – самый впечатляющий археологический памятник римской эпохи в Северной Европе. В частности, эти въездные ворота являются его настоящим символом. Их называют Porta Nigra, то есть «черные ворота». Они состоят из двух башен высотой соответственно в три и четыре этажа, с бесконечными аркадами и проемами. Сегодня, проходя под ними, испытываешь определенное волнение, представляя, сколько римлян делало это на протяжении столетий. Но это чувство не касается нашего всадника: массивные ворота будут возведены только через пару поколений.

Они настолько большие и просторные, что в Средние века их нижнюю часть превратят в церковь, а верхнюю – в монастырь. Затем здесь побывает Наполеон, по его приказу будут сняты все «религиозные» накладки и украшения фасада, и римские Черные ворота предстанут такими, какими мы их видим сегодня. Кажется странным, как некоторым местам удается несколько раз войти в историю. В Трире родится святой Амбросий, чей отец был префектом претория. А в десятках метров от Черных ворот много веков спустя родится Карл Маркс… его дом, сохранившийся до сих пор, – один из многих, выстроившихся в ряд вдоль улицы, начинающейся у больших ворот города. Сегодня это улица со множеством магазинов, ресторанов и кафетериев. А в римское время?

Улица, с понятными отличиями, существует уже во времена Траяна, и мы движемся по ней верхом. Как будто все то же самое: лавки, магазины, заведения, где можно выпить и поесть. Время идет, ничего не меняется.

Наш юноша спешился: перед нами харчевня (popina). Привязав коня, он садится за один из столиков на тротуаре (уже тогда выставляли столики на улице) и заказывает… вина, само собой. «И чтоб было ледяное», – добавляет он.

Сегодня мы бы подали ему бутылку белого вина из холодильника. А как поступают во времена римлян? Сейчас мы это узнаем…

Заказ немедленно передают внутрь трактира. Девушка за стойкой достает из ящика немного льда и кладет его внутрь бронзового дуршлага, придавливая, будто это шарик мороженого. Затем поднимает кувшин и льет сверху вино. Лед окрашивается цветом «нектара богов», и спустя несколько мгновений из отверстий дуршлага выходит охлажденное, почти ледяное вино, льющееся в прекрасный терракотовый кубок. Затем девушка добавляет специи. Ее движения быстры, уверенны и очень изящны.

Кубок холодного вина на подносе в руках девушки. Она идет между столами. Многие посетители отмечают эту смуглую стройную девушку с приятными манерами и подведенными глазами, движущуюся с удивительной легкостью. Она незаметно подходит к сидящему юноше, отрешенно глядящему на людской поток.

Юноша поднимает глаза, сначала на кубок, потом смотрит в глаза девушки, улыбающиеся и глубокие, полные жизни.

Почти механически он достает наш сестерций, не отрывая глаз от лица девушки, и кладет его на поднос. Чаевые щедрые – он намекает, что поражен ее красотой…

Девушка сжимает в руке сестерций и улыбается. Их взгляды становятся все выразительнее.

Бегом на край света

За соседним столиком за этой сценкой наблюдает краем глаза мужчина. Он высокий, светловолосый и светлоглазый. Несомненно, с севера. Короткая бородка выдает его ремесло: он военный.

Действительно, в эпоху Траяна борода не в моде. Вот уже несколько поколений. Римлянин всегда чисто выбрит, по примеру императора.

Ситуация изменится, когда следующий император, Адриан, начнет носить бороду, введя моду, которая продлится в течение многих последующих поколений…

В эпоху нашего путешествия тот, кто отпускает бороду, – либо носит траур, либо находится под судом (пытаясь таким образом разжалобить суд), либо варвар, либо… военный.

Трудно бриться каждый день, когда ты в походе или на войне. Поэтому легионеры, как и солдаты вспомогательных войск, освобождены от обязанности быть чисто выбритыми.

Молодой воин подает знак девушке: он хочет рассчитаться за съеденный обед. В качестве сдачи он получает… наш сестерций!

Затем он встает и направляется к своему коню. Куда мы теперь поедем? Скоро узнаем. Последний взгляд на оставляемую нами парочку… Чем закончится дело? Кто знает… Узнавать это нам недосуг, сестерций снова в пути.

Военный направляется на границу империи вдоль Рейна. Он – центурион. Еще несколько дней назад он был в увольнении, но его спешно призвали обратно в центурию, базовую единицу легиона, состоящую из восьмидесяти человек. Он предполагает, что начинается подготовка к чему-то – возможно, к военной операции – в ответ на чрезвычайную ситуацию на границе.

Любопытно, наша монета перешла с северной границы в Шотландии на запад, вдоль Рейна, где граница, возможно, еще более нестабильная. За этой великой рекой живут, пожалуй, самые опасные варварские народы: германцы.

Важность операции центурион постепенно осознает по пути. На длинной дороге, ведущей к Рейну, он встречает множество подразделений и отрядов (vexillationes), часто весьма многочисленных, направленных другими легионами или приграничными фортами. Некоторые на марше уже несколько дней. Впереди каждого отряда – флажки и эмблемы, которые несут в первом ряду сигниферы.[35]

Центурион видит, что все основные легионы севера прислали подкрепление – например, VIII Августовый легион, расквартированный в Аргенторате (Страсбург), организованный Августом и отличившийся во многих сражениях, особенно в битве при Акции против Марка Антония и Клеопатры…

Или I легион Минервы, располагающийся в Бонне, с изображением соответствующей богини, хорошо видным на эмблемах, тот самый, который всего лишь несколько лет назад противостоял варварам-дакам в жестоких и кровопролитных сражениях в ходе завоевания Дакии (Румыния) под руководством Траяна.

Все они – профессионалы военного дела, способные самым быстрым способом, за несколько секунд, убить человека. Сейчас они молча маршируют в направлении своей новой миссии, с тяжелым снаряжением и направленными вверх копьями. Слышен ритмичный металлический шум – бряцание оружия и доспехов… Он разносится на большое расстояние, подобно барабану, возвещающему об их прибытии…

Некоторые отряды поют боевые песни, чтобы легче шагалось в ногу, запевалами у них командиры.

Центурион приветствует коллег, но вопросов не задает: по тому, как они маршируют, в постоянном сдержанном ритме, ему становится ясно, что приказ был дан явиться в кратчайшее время…

Действительно впечатляет скорость, с которой перемещаются легионеры. Они приучены покрывать 36 километров (20 римских миль) всего за пять часов! А ведь они обременены 30-килограммовым грузом снаряжения!

Эти воины приучены нести каждый свое снаряжение: доспехи, оружие, кухонную утварь, лопаты и даже по два заостренных кола для оборонительной изгороди в лагере. Ведь, оказавшись на вражеской территории, надо немедленно разбить лагерь! Это означает прорыть траншею длиной в три километра, глубиной от одного до трех метров (в зависимости от степени существующей опасности) и шириной столько же; нарытую землю использовать для насыпи вдоль рва, куда будут воткнуты заостренные колья. Внутри этого оборонительного «кольца» надо разбить палатки на шесть тысяч солдат… (Они из козьих шкур – поэтому римляне говорят, что они встают не «под ружье», а «под шкуры».[36])

В итоге получается квадратное пространство со сторонами почти 800-метровой длины, разбитое тесными рядами палаток, разделенными на «кварталы», с главными улицами, штабом и т. д.

И знаете, сколько времени им требуется, чтобы разбить такой огромный лагерь? Не больше двух часов!

И все потому, что каждый из шести тысяч солдат в легионе знает, что должен делать, и делает это быстро и в нужном месте.

Ясно, почему легионы уже несколько поколений – непобедимая армия: в эпоху, когда в случае войны обычно созывают в спешке возможно большее число готовых сражаться воинов на данной территории, полагаясь только на численность и силу (так поступает большинство варваров), римляне создали профессиональную армию.

Эта армия постоянно тренируется. Даже в мирное время легионеры совершают по три 36-километровых марш-броска в месяц, с 30-килограммовым грузом за плечами. И все это продолжается в течение всех двадцати – двадцати пяти лет службы!

Естественно, пробежки они совершают не в кроссовках и не по беговым дорожкам городских парков: солдаты маршируют в калигах по грунтовым дорогам или прямо по полю, в летнюю палящую жару, под осенним дождем или в пронизывающие зимние холода…

Понятно, что мобильность легионов превышает таковую у любого врага. И не только: как мы увидим, они также умеют правильно располагаться в сражении и знают, в какое место следует поражать мечом тело врага. Это совершенная боевая машина, где дисциплина, быстрота, тренировка и способность приспосабливаться к любой ситуации являются настоящим секретом их побед.

Всем этим они весьма похожи на современные армии. В самом деле, это античная разновидность современной ментальности, в которой организация, стратегия и технология – ключевые факторы любого сражения.

Стать легионером нелегко, на начальном этапе проводится тщательный отбор. Тренировки крайне тяжелые. Как во всех современных элитных армейских корпусах, от морских десантников до спецназа. Мы привыкли видеть в фильмах, особенно американских, как садисты-сержанты измываются над бедными новобранцами, подобно тюремным надзирателям… А для легионеров дело обстоит еще хуже: центурионы еще неумолимее и избивают новобранцев (как, впрочем, и уже утвержденных легионеров) своей тяжелой узловатой дубинкой из ветви оливы… В случае серьезной оплошности, например если солдат заснет в карауле на вражеской территории, – казнь: товарищи должны будут забить его палками до смерти.

Тренировка включает в себя бег, прыжки, в некоторых случаях плавание, а также верховую езду.

Новобранцы учатся сражаться, используя методы гладиаторов: рубят кол, воткнутый в землю, чтобы отточить удар по узкой и длинной мишени. Все удары наносятся вдоль линии тела врага: в лоб, потом в нос, горло, грудную клетку, живот и лобок, эти раны будут иметь серьезные, часто смертельные последствия. Сначала они в течение долгого времени тренируются с тяжелым деревянным оружием. Так приобретается мощность и сила движений. Потом, когда этот уровень пройден (за тренировками всегда следят сидящие на трибунах старшие военачальники), переходят к настоящему оружию, которое покажется более легким в сравнении с деревянным. Поэтому удары будут смертоносными.

По одному свидетельству римской эпохи, тренировки выглядят бескровными сражениями, а сражения – кровопролитными тренировками…

За Рейном

Битва с варварами

Римский «аэропорт»

Центурион добирается наконец до Могонтиакума (современный Майнц). Перед его глазами величественно течет Рейн. Город стоит на его берегах и является крупным речным портом.

Поразительный факт – вы обратили на него внимание? Почти все крупные города Римской империи находятся на реке или на море.

В наше время не так. Связь с водными путями не является жизненно важной. А в древности вода была основополагающим элементом больших городских центров. Как потому, что она необходима для повседневной жизни и любой ремесленной и производственной деятельности, так и потому, что река – идеальное средство для перевозок внутри континента.

Река в античную эпоху является эквивалентом современных авиатрасс: по ней путешествуют люди и товары, в большем количестве и быстрее, чем по дорогам, ведь повозки мало вмещают и движутся медленно.

Могонтиакум, таким образом, настоящий «аэропорт» античности, предшественник современного Франкфурта-на-Майне, подобный Лондону или Парижу, где мы уже побывали (с их аэропортами Хитроу и Шарль де Голль). Множество судов, которые видит наш центурион вдоль городских причалов, – эквивалент самолетов, стоящих у шлюзов для прохода пассажиров. С одной лишь разницей, пожалуй…

Могонтиакум еще и военный центр, один из основных на границе Римской империи. Среди самолетов «гражданских», так сказать, можно заметить множество «истребителей» и «самолеты» для переброски войск.

Могонтиакум – один из портов classis Germanica, то есть Рейнского флота.

У римлян два вида флота: морской и речной, не менее важный. Военное присутствие имеет важнейшее значение. В самом деле, Рейн и Дунай не только являются стратегическими путями торгового сообщения, по существу они служат еще и границами. Их воды постоянно патрулируются легкими и быстроходными военными судами.

Именно их наш центурион сейчас внимательно разглядывает с близкого расстояния, пока проезжает на коне вдоль длинного городского причала.

Сейчас, например, приближается «Либурна», подгоняемая течением. Судно закладывает широкую дугу, чтобы пришвартоваться к причалу. Это транспортное судно продолговатой формы, длиной метров двадцать, с низким носом («утюжком»), рассекающим воду, и кормой, украшенной изящным завитком из окрашенной древесины, который поднимается к небу.

Его большой квадратный парус спущен: «Либурна» плывет на веслах, солдаты гребут совершенно синхронно, судно похоже на скользящую по воде многоножку. Отдан приказ вытащить весла из воды: их длина более четырех метров, интересно видеть, с какой легкостью они убираются внутрь судна. «Либурна», плавно ведомая кормчим, сидящим в «будке» на корме, мягко приближается к причалу. Двое солдат спрыгивают и проворно крепят петли швартовов к деревянным тумбам.

Будто не желая закончить долгое плавание по Рейну, «Либурна» слегка разворачивается бортом и издает долгие скрипы, натягивая швартовы. Потом как будто сдается и замирает у причала, слегка покачиваясь на воде.

Солдаты встают с мест, собирая снаряжение, оружие, копья и луки, идеально подходящие, чтобы поражать врага на берегу: после очередного патрульного рейда по реке они сходят на берег и прогуливаются недалеко от судна.

На носу центурион замечает артиллерийское орудие «Либурны» – настоящую пушку того времени. Это «скорпион», большой арбалет, с такой же рамой, как у того арбалета, что мы видели в Виндоланде, в Шотландии. Правда, эта модель несколько отличается. Для перезарядки у нее есть забавный механизм с ручкой, приводящий в движение «велосипедную цепь», которая натягивает тугую тетиву, стреляющую дротиками. Почти как на чертежах Леонардо да Винчи.

Невероятно, кажется, будто глядишь на современные корабли морфлота с пушкой на носу…

Центурион внимательно разглядывал другие пришвартованные суда. Погрузка в разгаре: снаряжение, палатки, провиант… Действительно, назревает что-то серьезное. Размышляя обо всем этом, он пришпоривает лошадь в направлении городского форта, где расположился его легион: XXII легион Фортуны Перворожденной (XXII Primigenia). В мгновение ока он скрывается в толпе, прокладывая себе путь среди солдат и штатских, несущих в порт мешки и ящики.

По реке тем временем скользят два легких римских весельных судна. Они точно такие же, как драккары викингов: весла, много круглых щитов по бокам и торчащая вперед драконья голова на носу.

Эти маневренные суда – настоящие «истребители» того времени. В предзакатном свете их ярко окрашенные остовы чертят две четкие пенные полосы. Будто кометы, бесшумно скользящие по золотистой поверхности воды.

По ту сторону от двух судов, на противоположном берегу, лишь тьма, густые леса и воинственные народы, до сих пор живущие в железном веке и готовые разделаться с вами при первой возможности.

Умелая пограничная стратегия Римской империи

Каков наилучший способ организации границы, подобной той, что протянулась вдоль Рейна? Интересно попытаться это понять, потому что и это – римское «изобретение».

Естественно, задача решалась по-разному, в зависимости от ландшафта и исторического периода Римской империи. В целом мы можем сказать, что граница не является, как в наше время, линией, проведенной на карте: «по эту сторону – одна страна, по ту – другая…»

Римская граница – это широкая полоса земли с дорогами и фортами, по которой перемещается армия.

Здесь может помочь пример с нашей кожей: она не является пленкой, а состоит из многих слоев, помогающих друг другу. Наружный слой – клетки эпидермиса, которыми можно пожертвовать и которые принимают на себя первый удар наших врагов (бактерии, царапины и т. д.). Под ним – живая ткань, очень толстая, с кровеносными и лимфатическими сосудами, разносящими повсюду «войска» (антитела, белые кровяные тельца и т. д.) и «провиант» (жиры, углеводы, кислород и т. д.).

В некотором смысле то же самое происходит и на римской границе. Эта полоса земли, подобно коже, имеет внутренние элементы, расположенные на различном расстоянии от границы. Несущая ось любой римской границы – это всегда дорога, вдоль которой, подобно тому как бывает с кровеносными и лимфатическими сосудами, перемещаются войска и ресурсы для обороны, расходясь по второстепенным дорогам и попадая в форты, крепости и башни, расположенные в ключевых пунктах.