Рассказы за горизонтом

Хранитель Земли изо всех сил будил брата, дёргая его за чешуйчатые плечи, крича прямо в ухо, но всё было напрасно. Ему помогали эльфы: они пели древние песни пробуждения, били в огненные барабаны, плескали на него жидким светом. Но Какцептапль только усмехался во сне, его когти подрагивали, а из пасти вырывался тихий храп, который теперь звучал как насмешка над всеми усилиями.

Керцапс схватился за голову, его глаза горели отчаянием. Продвинутая цивилизация великанов стиралась у него на глазах, растворяясь в волнах энергии, словно нарисованная на песке картина под натиском прилива.

Зилушка

Холодильник не просто кряхтел — он вздыхал, будто ворчал на весь мир: «Ну сколько можно!» Каждый его скрип был как старая песня, которую Вера Степановна знала наизусть. Она провела ладонью по округлой дверце, чувствуя под пальцами прохладную эмаль, чуть шершавую от времени. Этот холодильник достался ей от родителей, и в его рёве было что-то родное — как голос из детства.

— Успокойся, Зилушка, я тебя не отдам! — шепнула она, будто он и правда мог её услышать, и сердито стрельнула глазами в сторону зятя.

Георгий, холёный мужчина лет сорока пяти, стоял посреди кухни, будто попал не туда. Распахнутый махровый халат приоткрывал волосатую грудь и кривые ноги, а в голосе звенел армянский акцент, острый, как лезвие:

— Если вам наплевать на мою репутацию, то пожалейте дочь и внучку! — выкрикнул он. — Сваты не поймут меня! У нас дом как с обложки, а тут этот… антиквариат!

Ольга, дочь Веры Степановны, заламывала руки так, будто пыталась выжать из воздуха хоть каплю понимания. Её лицо то бледнело, то краснело, а голос дрожал, стараясь звучать твёрдо:

— Мама, ну что ты, в самом деле! Кристина вся в слезах! Как она будет встречать гостей в таком виде?

Но Вера Степановна не слушала. Она обхватила холодильник, словно он был не железным ящиком, а живым существом, которое нужно защитить.

— Не дам! Не смейте! — повторила она, и в этом крике было столько упрямства, что даже воздух в кухне будто сгустился.

Георгий в сердцах махнул рукой, так резко, что халат взметнулся, как крылья. Хлопнув дверью, он вышел из кухни, оставив после себя запах дорогого одеколона и тяжёлую тишину. Ольга, бросив на мать короткий, колючий взгляд, поспешила за ним.

Вера Степановна тяжело вздохнула и присела на стул. Холодильник будто сжался, притих, прислушиваясь.

— Не бойся, всё будет хорошо, — тихо сказала она, снова погладив дверцу. — Мы с тобой ещё повоюем.

Она в очередной раз пожалела, что когда-то позволила себя уговорить продать квартиру и переехать в этот шикарный особняк. Первый скандал случился ещё при переезде: Георгий, увидев старый холодильник, скривился, будто ему подсунули что-то постыдное, и не хотел даже заносить его в дом. Тогда Ольга встала на сторону матери, и Зилушка занял укромный уголок в огромной кухне — словно изгнанник, которому всё же позволили остаться.

Почётное место на кухне занимал гламурный двухметровый холодильник, напичканный электроникой. Он пощёлкивал, мигал огоньками и будто надменно поглядывал на старика, словно говорил: «Ты здесь лишний». Но Вера Степановна упрямо ставила на полку Зилушки свои кастрюли, а он благодарно гудел, будто радовался, что ещё нужен.

Попыток избавиться от раритета было несколько: то предлагали сдать в музей, то «просто выкинуть на помойку, пока никто не видит». Но всякий раз буря утихала, а Зилушка оставался на своём месте — как упрямый сторож, который не собирается уходить.

Вера Степановна отказалась от услуг прислуги и готовила себе сама. Внучка Иришка частенько составляла ей компанию. Она забиралась на высокий табурет, болтала ногами и хихикала, когда Зилушка вдруг издавал особенно громкий звук. Ей тоже нравился этот пузатик.

И ревела она сейчас не из-за того, что стыдилась раритета. Иришка не хотела выходить замуж за сына толстосума — прыщавого недоумка, который говорил только о деньгах и смотрел на неё так, будто она была не девушкой, а вещью. Он выводил её из себя одним своим присутствием.

Вера Степановна знала об этом и жалела внучку. Она часто жаловалась Зилушке на зятя, на этот дом, на то, как всё перевернулось с ног на голову. А холодильник слушал: его тихий гул был как молчаливое «я тут, я с тобой».

***

Прислуга носилась по дому, как стая перепуганных птиц. В канун Нового года нужно было успеть украсить дом, нарядить во дворе ель, продумать каждую мелочь — ведь гости должны были увидеть идеальную картинку. Повар не отходил от плит ни на шаг, его лицо раскраснелось от жара, а руки мелькали, как лопасти вентилятора.

Двухметровый великан-холодильник был забит под завязку: изысканные блюда, соусы, десерты — всё заняло его полки. Досталось и Зилушке: его скромные полки заняли обычные блюда — простые, но родные: кастрюля с борщом, миска с салатом, пирог, который Вера Степановна испекла ещё утром. Он был рад, что оказался полезным: его гул стал чуть веселее, будто он улыбался изнутри.

Далеко за полночь все разошлись по своим спальням. Дом затих, только изредка поскрипывали полы, да где-то в углу тикали часы.

Сватовство было назначено на десять утра. И рано утром дом разбудил громкий крик. Кричала на кухне хозяйка дома — Ольга. В ночнушке, с растрёпанными волосами, она стояла в луже около двухметрового холодильника. Его открытая дверца словно ухмылялась, показывая пустые полки. Вонь стояла такая, что у всех, кто прибежал на крик, слёзы наворачивались на глаза.

Все по тревоге были подняты на ноги. Кто-то хватался за голову, кто-то пытался вытереть пол. Но спасти положение не удалось: гости были уже на пороге, их машины шуршали колёсами по подъездной дорожке.

И тут Зилушка хоть как-то выручил хозяев. На столе появились обычные блюда: тот самый борщ, салат, пирог. Гости недоуменно переглядывались, а хозяева виновато оправдывались, сыпали словами, будто пытались засыпать ими провал.

Масло в огонь добавил прыщавый жених. Он, видимо, решил, что кухня — это самое интересное место в доме, и забрёл туда. Вскоре оттуда раздался громкий смех — такой, что даже стены вздрогнули.

Жених стоял около Зилушки и, показывая на него пальцем, громогласно хохотал, будто увидел самое смешное зрелище в жизни.

Сватовство не состоялось. Иришка была на седьмом небе от счастья и, когда никто не видел, тихонько погладила дверцу Зилушки.

— Спасибо, — прошептала она. — Ты мой герой.

Двухметровый великан был с позором выброшен. На его место поставили не менее дорогой холодильник — ещё более блестящий, ещё более умный. Но Зилушку зять почему-то не тронул. Будто в глубине души он понимал: этот старый холодильник — не просто вещь.

Георгий сидел на кухне с мрачным видом и пил пиво. Перед ним стояли две последние бутылки. Одну он залпом опустошил, а вторую по ошибке сунул в морозильник Зилушки — просто чтобы не мешала.

Через некоторое время он снова зашёл на кухню. Не найдя бутылку в крутом холодильнике, он вспомнил, что положил её в морозильник раритета. Ворча себе под нос, он открыл морозильник — и замер. Вместо одной бутылки там лежали две.

Он моргнул, будто пытаясь сбросить наваждение, резко закрыл дверцу, постоял секунду, а потом снова открыл. Две бутылки. Те же самые. Или… не те же?

Весь день он доставал домашних вопросами о лишней бутылке, но все отнекивались, пожимали плечами, делали вид, что не понимают, о чём речь.

Вечером хозяин дома с опаской достал бутылки из Зилушки. Немного подумав, одну из них он вновь сунул в морозильник. Закрыл холодильник, потом открыл — и ахнул. В морозильнике лежали две бутылки пива.

Георгий в недоумении смотрел на холодильник, будто видел его впервые.

— Вот ты какой! А я хотел тебя выбросить! — тихо сказал он и, не удержавшись, ласково погладил дверцу. — С Новым годом, Зилушка.

Зилушка в ответ проурчал — так тихо, что, может, это был просто звук мотора, а может, что-то большее.

Георгий переставил Зилушку на почётное место — туда, где раньше стоял гламурный великан. Новогодний стол ломился от яств, и гости удивлялись неиссякаемому изобилию, будто хозяева нашли способ доставать еду прямо из воздуха. По городу пошли слухи о хлебосольном хозяине, о доме, где никогда не заканчиваются угощения.

Вера Степановна была в недоумении. Она смотрела на всё это, качала головой, но ничего не говорила. А потом неожиданно зять унёс Зилушку в свой кабинет.

Оказалось, что всё, что Георгий клал в морозильник, увеличивалось вдвое. Сначала это были продукты, потом мелочи, потом что-то более серьёзное. В конце концов, он остановился на деньгах. Капиталы росли, как на дрожжах, но ему было всё мало. Он уже не мог остановиться, будто какая-то невидимая сила тянула его вперёд.

Георгий задумал продать всё и увеличить капитал с помощью Зилушки. Задумано — сделано. Он снял простую трёшку и переехал в неё с семьёй, будто сбрасывая старую кожу.

Наступил торжественный момент: он закладывал полученные от продажи средства в морозильник волшебного холодильника. Зилушка с удивлением смотрел на вспотевшего хозяина — если бы у холодильника могли быть глаза, они бы точно были круглыми. Георгий забивал морозильник пачками купюр, будто пытался впихнуть в него весь мир. Жена, дочка и тёща с недоумением следили за процессом, не решаясь сказать ни слова.

Дверца морозильника захлопнулась. Георгий постоял минуту, выдохнул, будто перед прыжком, и открыл дверцу. В ней лежала одна бутылка пива.

***

Долгое время после этого Георгий пролежал в больнице. Он ни с кем не разговаривал и никого не хотел видеть, будто мир стал слишком громким и ярким. Но постепенно, с помощью близких, он пришёл в себя. Дочь вышла замуж за любимого человека — тихо, без пафоса, но с настоящими улыбками. Свадьба была скромной, но тёплой.

Георгий нашёл в себе силы начать всё сначала. Он больше не гнался за лёгкими деньгами и не пытался обмануть судьбу. А Зилушка иногда угощал его лишней бутылкой пива — будто напоминал: «Не всё измеряется деньгами». И в этом тихом ритуале было что-то по-настоящему важное.

Снеговик

Казалось, Костя простоял у зимнего фонтана целую вечность. Время будто застыло вместе с ним: стрелки на часах у входа в парк еле ползли, а мороз, словно нарочно, становился всё злее, пробираясь под куртку, цепляясь колючими пальцами за воротник. Он ждал её. И не верил, что она не придёт.

На каждый звонок телефон отвечал всё тем же равнодушным: «Вне зоны действия…». Костя сжимал телефон, будто мог силой воли заставить его зазвонить, а потом снова прятал в карман, где уже давно лежала красивая коробочка с обручальным кольцом. Он столько раз представлял этот момент: как достанет её, как увидит в её глазах удивление, радость, слёзы… И вот теперь эта коробочка жгла карман, как напоминание о том, что всё пошло не так.

А предновогодний снег тихо укрывал землю, будто хотел спрятать и его разочарование тоже. Мороз крепчал, воздух звенел от холода, и даже снежинки, казалось, кружились не просто так, а с каким-то особенным, почти сочувственным ритмом.

— Мне жаль его! — воскликнула юная фея, зависая в воздухе на дрожащих крылышках. Её голос был тонким, как звон хрустальной подвески. Она порхнула перед самым носом Кости и осторожно приземлилась на его пушистые ресницы, чувствуя, как от него веет не только холодом, но и горькой обидой.

— С этим надо что-то делать! — поддержала её пухленькая фея-снежинка, нервно теребя край своего снежного платьица. Она дрожала не от мороза — от волнения.

В этот момент небо вдруг вспыхнуло красочным фейерверком, рассыпавшись на тысячи искр. Феи на секунду забыли про Костю и восторженно захлопали в ладошки, наблюдая, как разноцветные огни танцуют над городом. Мимо пробежала весёлая компания, смеясь и размахивая бенгальскими огнями, но Костю это не радовало. Для него весь праздник будто выключился, как лампочка, у которой перегорела нить. Жизнь будто заканчивалась прямо здесь, у замёрзшего фонтана, а сердце леденело, становясь тяжёлым и неподвижным.

Юная фея снова взглянула на застывшего Костю. В её глазах мелькнула решимость.

— Я придумала! — прошептала она, будто боялась, что кто-то услышит. — Превращу его в снеговика. Пусть простое человеческое тепло растопит его сердце!

***

Утром в парке было пусто и тихо. Город отсыпался после новогоднего застолья, и даже голуби прятались в укромных уголках, не желая высовывать клювы на мороз. Только около зимнего фонтана стоял снеговик. Его глаза-угольки смотрели на мир с такой грустью, что даже наглый воробей, усевшийся на нос-морковку, будто почувствовал эту печаль и клевал не с обычной дерзостью, а как-то осторожно, будто извиняясь.

— Кыш! — раздался звонкий детский голос.

Маленькая девочка в розовой курточке подбежала к снеговику и замахала руками, прогоняя воробья. Птица взлетела, недовольно чирикнув, и опустилась на небольшой куст, откуда теперь наблюдала за девочкой с обиженным видом.

— Бедненький, стоишь тут один, — пожалела девочка снеговика, наклонив голову набок. Её варежки были чуть великоваты, и пальцы в них казались особенно маленькими и трогательными.

К девочке подошла мама — молодая женщина с усталыми, но добрыми глазами. Она удивлённо посмотрела на снеговика, нахмурилась, будто пыталась вспомнить что-то важное.

— Странно… Откуда он здесь взялся? Снега-то совсем мало! — пробормотала она, оглядываясь по сторонам, будто надеялась увидеть кого-то, кто мог бы объяснить это чудо. Сердце у неё вдруг ёкнуло, и она нервно поправила шарф.

— Мамочка, ты же сама говорила, что в новогоднюю ночь происходят чудеса! — уверенно заявила девочка.

И в этот момент по снежной щеке снеговика неожиданно потекла слеза — не простая капля воды, а прозрачная, сверкающая, как крошечная жемчужина.

— Ну не плачь! Давай я тебя согрею, — тут же сказала девочка и, не раздумывая, сняла варежки. Горячие ладошки она прижала к холодному боку снеговика, будто хотела передать ему всё своё тепло.

Молодая женщина, не успев даже подумать, сделала то же самое — прикоснулась к снеговику, чувствуя под пальцами не просто холод, а что-то большее: будто лёд хранил в себе чью-то боль.

Ледяные оковы, сковавшие сердце, дали трещину. Энергия тепла, простая и настоящая, начала растапливать лёд изнутри. Сильные толчки погнали кровь по ожившим сосудам, пробуждая жизнь. Снег кусками повалился на землю, обнажая сначала плечи, потом грудь, лицо…

Девочка и её мама испуганно отскочили, прижимаясь друг к другу. А перед ними стоял улыбающийся Константин. Его глаза были полны удивления и облегчения, а улыбка — немного неловкой, будто он сам не верил, что снова может улыбаться.

Молодая женщина замерла, глядя на него, и вдруг всё поняла. Её сердце сжалось от вины и нежности одновременно.

— Прости, — тихо проговорила она, голос дрожал, но в нём звучала искренность. — Я не знала, как сказать тебе о дочери. Я боялась… боялась, что ты не поймёшь, что всё станет сложнее. — Она ласково прижала к себе удивлённую девочку, будто хотела защитить её от любых обид.

— Так ты Костя! — воскликнула девочка, широко раскрыв глаза. — Мама мне рассказывала о тебе! Пойдём с нами! У нас такая красивая ёлка, и много всякой вкуснятины! Ты же, наверное, проголодался!

Её непосредственность, искренний восторг и желание поделиться своим маленьким счастьем подкупали сильнее любых красивых слов. Костя присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой, и улыбнулся ей так тепло, что даже мороз будто отступил на шаг.

— Твоя мама разрешит снеговику принять участие в вашем празднике? — спросил он, глядя на женщину с лёгкой надеждой и той самой уязвимостью, которая бывает только у тех, кто долго ждал и наконец дождался.

Их взгляды встретились, и не надо было слов. В этом взгляде было всё: и извинения, и прощение, и обещание быть вместе, несмотря ни на что.

Константин посадил девочку на шею, а другой рукой обнял любимую. Они направились к выходу из парка, и снег вновь закружился вокруг них, будто радовался вместе с ними. Где-то вдалеке послышался тихий звонкий смех — то ли девочки, то ли маленьких фей, которые наконец-то увидели, что их чудо сработало.

Паровоз Красный нос

Паровоз надрывно тянул вагоны по рельсам, будто ворчал на непогоду и тяжёлые колёса. Его оглушительный гудок раскатился над заснеженными холмами, вспугнув стайку птиц, и эхом покатился по долинам — словно сам поезд хотел предупредить весь мир: «Мы едим!»

— Мама, что это? — спросил Бэн, мальчуган лет семи, прижимая нос к холодному стеклу. За окном шёл густой снегопад: снежинки кружились в воздухе, будто танцевали без устали.

— Это снег, — улыбнулась мама. Её белокурые локоны были уложены в аккуратную причёску, но одна непослушная прядь всё равно выбилась и теперь лежала на щеке, придавая ей что-то домашнее и тёплое. — В нашем королевстве нет снега, зато там всегда идёт дождь.

— А здесь нет дождя? — догадался Бэн, склонив голову набок, словно пытался поймать разницу между каплями и снежинками прямо в воздухе.

— Капельки дождя там наверху замерзают и превращаются в красивые снежинки. Они падают и накрывают землю белым покрывалом, — объяснила Клэр, показывая в окно.

За стеклом мелькали заснеженные холмы, похожие на застывшие волны.

— Как красиво! — воскликнул Бэн, и в его голосе прозвучало не просто восхищение, а настоящее изумление — будто он увидел что-то, что раньше существовало только в сказках.

— Мы подъезжаем к Северному королевству, — тихо сказала мама.

Бэн не отрывался от окна. Несколько снежинок прилипли к стеклу, и их причудливые узоры заворожили мальчика. Он водил пальцем по стеклу, повторяя линии, как будто хотел запомнить каждую. Вдруг одна из снежинок будто приподнялась, и под ней Бэн разглядел крошечную девочку в серебристом платьице. Она хихикнула, оторвалась от стекла и, покружившись, улетела. Стекло мгновенно заледенело, покрывшись новыми, ещё более замысловатыми узорами — будто сама зима нарисовала поверх старой картинки новую.

— Мама, смотри! — воскликнул Бэн, тыча пальцем в стекло.

— Мороз крепчает, — заметила Клэр, плотнее закутываясь в шаль. В её взгляде мелькнуло что-то задумчивое.

Бэн хотел рассказать про девочку‑снежинку, но, увидев этот взгляд, передумал. Вместо этого он прижался к маминому плечу, и она обняла его, согревая своим теплом.

Поезд медленно подкатил к станции. В коридоре послышалось движение, хлопанье дверей, голоса спешащих к выходу пассажиров, стук чемоданов.

— Утром и мы приедем, — пообещала мама, поглаживая Бэна по голове.

Неожиданно дверь купе резко распахнулась, и в проёме появился широкоплечий мужчина с округлым животиком. В одной руке он держал шубу с длинным ворсом, с меховой шапки падали крупные капли талого снега, а в другой — небольшой прямоугольный чемоданчик, потрёпанный, но явно любимый.

— Ну и кто здесь живёт? — пробасил незнакомец так громко, что даже чашки на столике тихонько звякнули.

Клэр ошарашенно посмотрела на него, а Бэн не растерялся:

— Мистер, мы не живём здесь, а едем в гости к маминой подруге, знакомиться с женихом.

— Бэн! — с испугом воскликнула мама и покраснела так, что даже кончики ушей стали розовыми.

— Меня зовут Бэн, а маму — Клэр, — продолжил мальчуган, не замечая маминого смущения. — А вас как?

Мужчина усмехнулся, и его шикарные седые усы дрогнули. Он положил чемоданчик на верхнюю полку, повесил шубу и шапку на вешалку, прикрыл дверь купе, будто хотел создать свой собственный маленький уютный мир.

— Позвольте представиться, — он вытянулся в струнку и шутливо поклонился. — Паровоз Красный Нос… Фу ты, Мороз Красный Нос!

Бэн и Клэр на секунду онемели. Потом Клэр вспрыснула и засмеялась — тихо, но так искренне, что даже воздух в купе стал теплее.

— Нет такого имени, — насупился Бэн, скрестив руки на груди, но в глазах у него уже мелькал интерес.

Мужчина бесцеремонно схватил Бэна в охапку и посадил себе на колено.

— Разве мама не говорила тебе, что в Северном королевстве живёт волшебник на полюсе?

— Что-то говорила, — недовольно скривился Бэн. Он хотел было слезть, но этот шумный, тёплый весельчак ему всё больше нравился. — Толстый дядька ночью через дымоход попадает в дома и оставляет послушным детям подарки.

— Ну, не совсем толстый, — подмигнул мужчина. — И он ещё многое чего делает!

Бэн вопросительно посмотрел на него, будто требовал доказательств.

— По его команде идёт снег. Им он накрывает землю и спасает посевы от замерзания. Сковывает льдом реки и озёра, чтобы их жителям было комфортно.

— А ещё? — не унимался Бэн.

— Ещё? — переспросил мужчина и бросил быстрый взгляд на Клэр. Та улыбнулась и опустила глаза к вязанию, пряча улыбку. — Волшебник летает на санях и наряжает городские ёлки.

— Ух ты! — обрадовался Бэн, и его глаза загорелись так ярко, будто в них зажглись маленькие огоньки.

В дверь купе постучали.

— Войдите, — сказал мужчина.

Дверь открылась, и все увидели проводника — худощавого молодого человека с внимательными глазами. В руках он держал три стакана в серебряных подстаканниках. Купе мгновенно наполнилось ароматом высокогорного чая — терпким, пряным, уютным.

— Ваш чай, мистер, и ваш билетик, — вежливо произнёс проводник.

Мужчина снял Бэна с колена и аккуратно одёрнул его курточку.

Достав из кармана билет, он подал его проводнику.

Проводник вслух прочитал:

— Морозь Николай Иванович.

Он пробил билет и вернул его мужчине, затем быстро вышел, прикрыв за собой дверь.

Попутчик положил билет обратно в карман, сел и потёр ладони, будто собирался устроить настоящий праздник.

— Давайте пить чай, — предложил он.

Клэр засуетилась, достала из сумки красивую коробку с печеньем и поставила её на столик.

— Угощайтесь, — сказала она. В её голосе прозвучала домашняя теплота.

— Так вас зовут Николаем Ивановичем? — ехидно спросил Бэн, откусывая печенье и глядя на попутчика с хитринкой.

— Кто как, — ответил Николай Иванович, отпивая горячий чай и закусывая его печеньем. — Кто Морозом, кто Николаем, а кто и Морозом Ивановичем.

— А у вас есть семья, дети? — не унимался Бэн, будто пытался разгадать самую большую тайну.

— Ну всё, я проголодался, — ловко ушёл от ответа Николай Иванович. — Приглашаю вас отужинать со мной в ресторане.

— Мама, мамочка, соглашайся! — закричал Бэн, подпрыгивая на месте.

— Тише, Бэн, не кричи, — шикнула на него мама, но в её глазах уже мелькнула улыбка. Она посмотрела на попутчика. — Хорошо, мы принимаем приглашение мистера Паровоза.

В ресторане было немного посетителей: дамы в красивых платьях, их напыщенные кавалеры. Официанты важно ходили между столиками, принимая заказы.

Бэн выбрал столик у окна. Официант быстро накрыл стол, и вскоре перед ними появились тарелки с горячей едой. Снегопад уже закончился, и небо стало прозрачным, усыпанным звёздами. Бэн то и дело поглядывал в окно, надеясь снова увидеть живую снежинку‑незнакомку. Он ел, слушал тихий, живой разговор мамы и Николая Ивановича, который шутил и всячески старался расположить к себе Клэр. Но снежинка больше не показалась, и Бэн заскучал.

— Мам, я наелся и хочу спать, — наконец признался он, зевая и пряча зевок в кулачок.

Клэр положила вилку.

— Хорошо, пошли, я тебя уложу, — согласилась она.

— Я тоже хочу спать, — зевнул Николай Иванович, вытирая салфеткой уголки рта. Он подозвал официанта и попросил счёт.

Рано утром проводник разбудил всех громким криком:

— Конечная! Конечная!

После утренних сборов пассажиры быстро оделись. Поезд медленно подъехал к белоснежному вокзалу. Он сверкал на солнце, будто был сделан из чистого льда и хрусталя.

— Какой красивый! — с восторгом произнёс Бэн, разглядывая вокзал в окне, и его голос дрожал от восхищения.

— Пошли, Бэн, пошли, — позвала его мама.

Николай Иванович любезно согласился помочь с багажом.

Когда они вышли из поезда, то услышали звонкий, зовущий голос:

— Клэр, Бэн, я здесь! — махала им молодая женщина, подбегая всё ближе.

Она крепко обнялась с Клэр, подмигнула Бэну и весело протянула ему руку.

— Молли, — представилась она.

Вслед за Клэр и Бэном из поезда с багажом вышел Николай Иванович и подошёл к ним. Молли уставилась на него, будто увидела привидение.

— Николай?!

— Привет, — весело ответил он. — Клэр, куда нести багаж?

— Так вы знакомы?! — продолжала удивляться Молли, переводя взгляд с одного на другого.

— Да, вот уже двенадцать часов, а что? — равнодушно спросил Николай.

— Ну даёте! Вы уже сами познакомились, — выпалила она, всплеснув руками.

Клэр, Бэн и Николай удивлённо посмотрели друг на друга и расхохотались — громко, искренне, так, что прохожие оборачивались и улыбались.