bannerbanner
Не уверен – не умирай! Записки нейрохирурга
Не уверен – не умирай! Записки нейрохирурга

Полная версия

Не уверен – не умирай! Записки нейрохирурга

Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
3 из 5

– Да не делал я снимки! Написал от фонаря…

И смотрит зло.

Снимки – «от фонаря». ЭХО, видимо, такое же. Запись – шаблонная, «под копирку». Вывод: больного не смотрел и в итоге – труп.

С минуту я, стараясь быть спокойным, логически мыслил на тему: дать по морде или….

– Давай, Игоряша, так. Это дело мы пытаемся замять. Если замнем – ты, с чистой совестью и трудовой книжкой, – на свободу. Увольняешься «по собственному». Поимей совесть. Ты у нас только ее еще и не имел. Остальных всех перетрахал. Договорились? Если нет – я снимаю пенсне и сваливаю. А ты сам объясняйся с администрацией.

Согласно кивает.

Спрашиваю:

– Ты его слушал? Нет, Игорь, ты совсем умом тронулся! Зачем же его сейчас слушать? Оставь Николай Ивановича в покое. Давай – раздевай его. Готовь «больного» к осмотру. И делай по порядку все то, что следует делать для больного. Не сумел разобраться с живым – разбирайся с покойником.

Игорь поплелся к санитаркам. Вернулся через три минуты:

– Сказали, что чужие трупы раздевать в их обязанности не входит.

– Всё верно. Сам раздевай. Осматривай. Ты уверен, что его не ткнули в бок ножом? А уже от этого он упал и разбил голову. Был же у нас случай: ударили человека заточкой. Заточка из спицы целиком ушла в грудную клетку. На точечную ранку внимания не обратили. На вскрытии (вот тебе на!) – нашли заточенную спицу, пробившую стенки сердца! А к патологоанатому направляли как умершего от черепно-мозговой травмы.

Осматриваем труп. Труп не «белый». Не похоже на смерть от кровотечения. Однажды дежурный впопыхах оформил в отделение больного с сотрясением головного мозга. Мест в нейротравме не оказалось, и больного поместили в абдоминальную хирургию. А через полчаса он умер. На вскрытии – разрыв селезенки, печени. Умер от внутрибрюшного кровотечения. Дежурант от случившегося – запил. За пьянку его и уволили. Но не за халатность.

Закатили мы Николай Ивановича в рентген-кабинет. Отупевшая от бессонницы лаборантка погремела кассетами, «прицелилась»…

– Не дышите! – Аппарат зажужжал и щелкнул.

– Можете дышать! За всю ночь – первый спокойный больной. Вывозите!

На снимках кости черепа и грудной клетки – целы. А как выглядят легкие трупа в R-изображении – не знаю.

Далее Игорь действовал, заручившись моим согласием, быстро и рационально. Оформил историю на труп как на больного, поступившего в отделение нейротравмы. Зарегистрировал историю в отделении. Запись в журнале отказов дополнил фразой: «После дополнительной беседы больной на госпитализацию – согласился».

Дежурный терапевт сделал Игорю ЭКГ. Обнаружилось, что сердце Игоря безнадежно здоро́во и бьется ритмично. В истории болезни данные ЭКГ Игоря приписали ныне покойному Николай Ивановичу. Необходимые анализы для этого же трупа «нарисовала» дежурная лаборантка. Всё честь по чести. Даже с нормальным анализом спинномозговой жидкости.

Потом в истории Игорь сделал несколько записей о стремительно ухудшающемся состоянии больного, о безуспешности реанимационных мероприятий и о смерти больного. Таким образом, Николай Иванович Болдырев, поступивший в нейротравму в 04.45 после бытовой алкогольной травмы, скончался, предположительно от тромбоэмболии легочной артерии, в 08.45. Такая «правильная» смерть – lege artis[6]!

На планерку Игорь успел.

– На хрена ты ему еще и алкогольное опьянение вмантурил, лиходей? – только и мог я сказать.

Все наши диагнозы на вскрытии подтвердились. Игорь уволился «по собственному».

Теперь он делает успешную карьеру в гинекологии.

Anamnesis vitae

В нейрохирургическое отделение поступил мужчина 32-х лет, страдающий судорожными приступами. Его мать очень горевала, самоотверженно ухаживала за ним, день и ночь проводила в больнице.

На рентгеновских снимках черепа обнаружилось более 20 швейных иголок в проекции сагиттального шва черепа. В своё время мать, с целью убийства, вводила новорожденному сыну иглы в мозг через родничок, но ребёнок выжил, прижился, полюбился матери на этом свете.

Как об этом сказать больному? Сообщать ли об этом случаи в милицию, как о попытке убийства тридцать два года назад?

Чем работают хирурги

Нет, ничего нельзя поручать молодым докторам-энтузиастам! И я не указываю врачу Липкину на его ошибку как коллеге, а ору на него, как на нашкодившего мальчишку:

– Ну ты даешь! Зачем же ты ботинок с него снимал, лиходей?! Нога и сама бы отпала! Говорил тебе – ничего не делай местно! Из шока выводить надо, а не ручонками сучить, травматолог хренов!!!

Ошалевший интерн Липкин стоит посередине «противошоковой» перевязочной с грязным ботинком в руках. Из ботинка торчит фрагмент человечьей голени. Хозяин оторванной ноги без пульса, давления и сознания лежит на каталке. Дышит через раз.

Это мальчишка лет десяти. Попал под колеса поезда. К нам «скорая» доставила как в ближайшую больницу. А травматологи у нас не дежурят! Абсурд и идиотизм: столько сочетанной и комбинированной травмы поступает к нам в больницу, а делать всё при скелетной травме приходится нам – нейрохирургам, хирургам, микрохирургам и пр. Наши костоправы величают себя ортопедами и экстренно дежурить не хотят.

Сестры окружили мальчонку, вставили в три вены капельницы. Ввели мы ему в кровь все что положено и бегом – в реанимацию.

На полпути встретили бегущего навстречу Безумного Реаниматолога:

– Дышит? Пульс есть?

– По дороге потеряли!

Останавливаемся в коридоре. Реаниматолог исполняет ритуальный танец вокруг каталки. Закончил молниеносный осмотр, схватился за ручки «колесницы»:

– Ну! Давайте быстрей!

Молодой! Еще храпит и бьет копытом. Но сейчас это уместно.

В реанимации стали восполнять кровопотерю, обезболивать. Давление приподнялось чуть выше нуля, мальчик пришел в сознание, и тотчас же, из обеих ног, до верхней трети бедер превращённых в фарш, потекла кровь. Ясно стало, что ноги надо ампутировать: спасти их невозможно и кровотечение иначе не остановить.

Но детям ампутацию можно проводить только решением консилиума с непременным участием в этом консилиуме администрации больницы. С администрацией просто: наш главный всегда на месте. Стали вызывать травматологов. Наши травматологи – все в глухой несознанке. Их жены внятно матерятся по телефону и советуют искать этих специалистов на озере Круглом, где они всем коллективом добывают рыбу из-подо льда.

Я позвонил некоторым травматологическим любовницам. Оказалось, что жены не врут. Разговаривать с любовницами приятнее, чем с женами: очень вежливые и всегда готовые помочь девушки. Травматологи из детских больниц клянутся и божатся, что прислать к нам некого: «Сами понимаете – выходные! Кто – вне зоны доступа, кто в командировке, кто болен».

А наш парень тем временем теряет кровь. Переливаем эритроциты, но кровопотерю не догоняем. С отчаяния вызвали заведующего сосудистой хирургией. У них огромный опыт ампутаций! Происходит это от того, что они много оперируют несостоятельные артерии ног. Первым этапом заменяют участок «больной» артерии протезом. Затем, бывает – приходится не раз и не два удалять тромбы из этого протеза. Часто цепочка таких операций завершается ампутацией конечности. Ангиохирурги в этом так насобачились, что усекают конечность за считаные минуты!

Посовещавшись с ангиохирургом, решили, что в этом случае необходим все-таки узкий специалист. То есть – травматолог. Желательно – с «корочкой» по детской травматологии.

Только через пять часов от момента поступления мальчишки в больницу нам удалось найти нужного специалиста – заведующую травматологией одной из клиник «скорой помощи» – толстенькую маленькую старушку. Медленно и тщательно старушка ампутировала мальчонке обе ноги.

В предоперационной заведующий ангиохирургией изумленно спросил у меня:

– Что она там делает? Мы бы за это время обстригли ноги всей дежурной бригаде!

Мальчишка выжил. Культи сформированы хорошо.

Главный сочиняет приказ о введении должностей травматологов-дежурантов. Но дело это непростое: где взять кадры, как обосновать введение новых ставок и т. д. Опять бумаги, дрязги, вопли и сопли. Сбудется, возможно, мечта интерна Липкина: будет и у нас экстренная травматология. Липкин считает, что только в травматологии все ясно и определенно: кость или срослась, или не срослась. Третьего не дано. Еще он жаждет, как все молодые, оперировать, работать руками…

Можно подумать, что мы головой работаем.

Оракул

Вершить хирургические дела – одно удовольствие!

Сидишь себе в операционной, смотришь в микроскоп и, удаляя опухоль мозга, распутываешь постепенно узелки из сосудов и нервов. Это – как вязание для женщин: успокаивает и расслабляет. Все ярко, чисто и правильно. Слово твое – закон. Никакой демократии и либерализма – сугубая диктатура.

Но до этого еще надо дожить! Вокруг этой основной, казалось бы, работы – столько шелухи и шелупони! Приказы, пятиминутки, сестринские свары, бубнеж вечно недовольных коллег-оппозиционеров, заказы препаратов, их списание, заранее проигранная борьба за чистоту, жалобы больных на медиков и медиков на больных и т. д. и т. п. – без счета.

И самое болезненное – составление графиков и планов. Особенно опасен процесс и результат составления графиков на отпуска и дежурства. Опаснее, пожалуй, только распределение ставок и подработок.

А вот план операций на неделю составляется легко и весело. Но и в этом случае есть свои подводные камни.

* * *

Собрались мы в ординаторской всем коллективом.

Говорю:

– Так! Быстренько давайте, у кого есть больные на операцию на следующую неделю.

Липкин говорит:

– Больной Косяков, десять лет. Краниофарингиома[7]. Все показатели и анализы в норме. Педиатр посмотрел. Анестезиолог тоже дает добро…

Спрашиваю:

– Назначаем на понедельник?

– Это как вы решите. Есть относительные противопоказания.

– Ну?!

– Он второй сын у низкооплачиваемых родителей. Старший брат – инвалид детства. Мамка ждет третьего ребенка. Живут в однокомнатной квартире. По данным «Оракула», после выписки нашего больного и рождения третьего сына папаша – уйдет в запой, а потом – к бездетной соседке Любови Яковлевне пятидесяти лет. Мамаша больного быстро умрет в психдиспансере от черной тоски. Детишек распределят по интернатам. Так что, сказали – решайте сами. Абсолютных противопоказаний нет, но…

– Отложи пока в папку к «сомнительным». У вас что, Нифантий Мартемьянович?

– Бабуля Сидорова…

– Больная, Нифантий Мартемьянович, больная!

– Хорошо. Больная БАБУЛЯ Сидорова восьмидесяти двух лет. Хроническая гематома левой лобно-височной области. Афазия[8]. Судорожный синдром. К операции готова. Перенесет хорошо. Но после операции – заговорит! И так заговорит, что умрет уже через полгода. Родственники будут всем рассказывать, что – от старости…

– И зачем же ее оперировать? О чем думали?

– Вы сказали на обходе: «Готовьте на следующую неделю».

– Я выписку имел в виду, а не операцию! Завтра чтоб духу ее здесь не было! Деятели…

– У меня еще есть больной Пахомов сорока пяти лет. Глиома[9] левой лобной доли головного мозга. Операцию перенесет хорошо. Проживет три года после трех курсов химиотерапии и облучений. Семья для этого продаст квартиру и машину, наберут кредитов. Дочь, что сейчас учится в Англии, вернется ни с чем на родину. Выйдет замуж за айтишника из Орла. Родят они двойню и уедут жить в деревню огородом. Таким образом, как и написал «Оракул», – есть относительные противопоказания к операции.

– Вы что, издеваетесь?!

– Я историю болезни вам докладываю! Не нравится – читайте сами. Вот и вот… (сует мне историю под нос и тычет пальцем в записи специалистов «Оракула»).

Вмешался Липкин:

– П. К.! Я совсем забыл! Надо что-то еще и с Клепиковым решить!

– А что с ним решать? К операции он готов. Планировал тебя на эту операцию поставить. Пора и тебе оперировать такие опухоли!

– Да я-то готов… Только тут вот какое дело. На Клепикова МВД добро не дает. По их данным, через год после операции Клепиков убьет с особой жестокостью свою сожительницу и ее малолетнюю дочь. Звонил капитан Несвященко и удивлялся. Говорит: «Что это вы такое с Клепиковым планируете сделать своей операцией? До нее он везде положительно характеризовался». Намекал, короче…

Тут проснулся дремавший все это время виртуоз-хирург Переверзев и сказал:

– У меня есть мальчик Федя. Шесть лет. Опухоль мозжечка… Чудесный ребенок! После пяти операций и химии с лучами – поправится. Закончит школу с золотой медалью, мединститут – с красным дипломом и станет нейрохирургом.

– Что ты сказал?! Это же абсолютно неоперабельный случай! Кто его на «Оракуле» смотрел? Накупили сверхумной техники, а посадили на нее круглых идиотов! «Нейрохирургом»! Они скоро участковых педиатров велят оперировать и будущих бомжей! Сколько раз уже писал докладные главному врачу! Надо же «Оракул» поставить в приемном покое, чтобы всякий неизлечимый люд к нам не лез! А то госпитализируем, обследуем, нервы и деньги потратим, а лечить – нельзя!

– А главный что говорит?

– Говорит, что сканер второго «Оракул-03» больнице не потянуть по деньгам. И еще говорит, что если запустить его в приемном покое, то больницу можно будет закрывать: восемьдесят процентов больных уйдет в бесперспективные.

Anamnesis vitae

Привезла «скорая» молодого человека с острой задержкой мочи. Занятый в отделении уролог, не осмотрев больного, велел молоденькой медсестре вывести больному мочу катетером. А у больного, во время ее манипуляций, наступила эрекция члена, оргазм и эякуляция.

Изумленная сестричка вещала в восторге на весь приемный покой:

– Струей спермы катетер на полметра выбросило!

Парень же отряхнулся, поблагодарил и исчез в ночи. Дежурный уролог орал потом по телефону на диспетчера «скорой»:

– Этого извращенца вся медицинская общественность Черноземья наизусть знает! И адрес, и имя-отчество! Где вы нашли доктора, который был не в курсе? Напишите там у себя на видном месте: «Больного Кренева с задержкой мочи – в больницы не возить!»

Ипотека и смерть

I

Умер хороший мой знакомый – врач-реаниматолог Виктор. И умер, казалось бы, очень удачно: прямо на рабочем месте, в реанимации. Выслушивал сердце больного, потом, не вынимая из ушей фонендоскоп, повернулся к сестре, как будто что-то хотел сказать, но не сказал, а захрипел и рухнул на пол.

Тут же заинтубировали его, подключили к ИВЛ. Сразу – закрытый массаж сердца, лекарства в вену, в сердце, дефибрилляция. И все это по кругу, еще и еще раз, и многое другое многократно в течение двух с лишним часов: никто не мог сказать: «Умер». Периодически на экране монитора регистрировались сердечные сокращения, но тут же – исчезали.

Пришел главный врач, помялся, походил и сказал тихо:

– Что поделаешь… Не до трупных же пятен реанимировать. Отметьте время смерти.

Потом начались всяческие бюрократические непонятки. Кем считать умершего? Пациентом? Но он не проведен через приемный покой, и нет истории болезни. Есть ли такое понятие, как «смерть на рабочем месте по ненасильственным причинам»? Надо ли кого-то наказывать? Как же без этого, без «наказать»? Всегда легче на душе, если можно показать на кого-то пальцем и сказать: «Ату его! Это он во всем виноват!»

А если историю болезни не заводить, то на кого списать все использованные при реанимации сильнодействующие препараты? Как и в качестве кого направить тело в морг? Понятно, что в качестве трупа, но как объяснить, откуда он у нас взялся? Да и не станет его Рувимыч вскрывать! Хорошими друзьями были наш патологоанатом и покойный.

Стали думать и рядить, шелестя бумагами, а главный мне и говорит:

– Сейчас Альберт (завреанимацией) поедет к нему домой, жене сообщить. Ты езжай с ним. Все-таки он у вас в операционной и с вашими больными в реанимации больше других работал.

II

Приезжаем. Две комнаты в общаге. Не смежные, а через коридор. Трое детей. Жена сидит в послеродовом отпуске с младенцем. В комнатах – беспорядок, ящики какие-то, узлы.

– Козлы вы с главным! – говорю я Альберту тихо. – Столько лет человек горбатил на больницу, а жил в общаге! И жена его тоже ведь у тебя работает анестезисткой!

– Тут дело еще хуже, – отвечает Альберт. – Они квартиру по ипотеке купили. Видишь, к переезду готовились… Кто теперь эту ипотеку выплачивать будет?

Вошли, присели. Так и так, говорим мы его испуганной жене, стало Виктору плохо прямо в реанимации. Возможно, инфаркт. Сейчас он тяжелый. На ИВЛ. Если хотите, говорим, можем вас отвезти к нему. Всякое может быть, даже самое плохое – очень уж инфаркт обширный.

Тут запищал младенец на руках у вдовы. Она стала энергично, как градусник, трясти его у груди, одновременно говоря нам:

– Куда же я с ним поеду! А этих (кивнула на притихших отпрысков трех и пяти лет) куда дену? Какой инфаркт? Никогда не жаловался! Током его, наверное, ударило! Да, Альберт Михайлович? Я-то знаю, как там у нас с предохранителями и задними панелями у ИВЛ!

Альберт говорит:

– Саша, ты бы дала адреса родных. Может быть, надо заверенные телеграммы дать, чтобы кто-то приехал. Так мы дадим!

Тут Саша стала рыдать. Заревели и юные отпрыски в своем углу, и только младенец на Сашиных руках сохранял спокойствие сытого Будды. Хорошо, что Альберт догадался взять с собой старшую сестру реанимации. Та что-то зашептала, заходила вокруг Саши. Стали собираться, одевать детей…

Мы вышли на улицу. Альберт закурил и стал материться через сигарету, зло щурясь и сплевывая:

– Сюда бы этих писак! «Врачи взяточники!», «Медицинская коррупция!», «Халатность в белых халатах!». Много Витька взяток набрал!? Жил как бомж! Куда теперь Сашка с тремя детишками?

А министр наш, счетовод х@ев, всё пугает и пугает! Уйду и детям накажу: «В медицину – ни ногой!»

Вышла вдова Саша, ведя за руки «взрослых» детей. Старшая сестра реанимации несла на руках младенца.

* * *

Потом были похороны. Грязь, дождь. Из родственников была только старенькая мать Саши. У Виктора живых родных уже не осталось. На поминках мы с Альбертом напились. Совершенно неясно, как выплатить ипотеку? И кто будет давать наркоз нейрохирургическим больным?

Anamnesis vitae

Есть у нас пожилой ЛОР-врач. Знакомясь, звоня по телефону, он представляется так:

– Киселёв. Доктор по ушам.

Мы посмеиваемся, а он говорит:

– Вы и не представляете, сколько людей не знают, что такое – отоларинголог!

Нескорая помощь

Раньше или падали реже, или поднимали чаще, но столько народу на улицах не валялось. А может быть, тротуары лучше чистили да песком посыпали – не знаю.

Отбывал я в молодости повинность в городском травмпункте. Тогдашнее начальство требовало, чтобы строго фиксировалось в амбулаторной карте место падения поломанного гражданина. Улица, номер дома, остановка транспорта и т. д. Потом все это обрабатывалось, и, если выявлялись опасные места с повышенной частотой падения, срочно летел туда тогдашний мэр с лопатой и сыпал на скользкие места песок с солью.

Словом, столько народу, как сейчас, плашмя по дорогам родины не лежало, это точно. Может быть, дело в том, что сейчас никто особенно не торопится поднять упавшего? Обернутся на грохот, удивятся и топают дальше.

Но если все-таки помогают, то расклад такой. В девяти из десяти случаев «поднимателем» оказывается понаехавший с Кавказа или Средней Азии.

Часто помогают упавшим ребята-гопники. С ржанием, матом – но поднимут, оттащат к лавочке. «Скорую» вызывают редко, но могут, если это недалеко, оттащить поврежденного в какое ни есть лечебное учреждение.

«Скорую» любят вызывать бабушки. Особенно если упали под их окном. Если бабушек у окошек много, то они поднимают такой перезвон по телефонам «СП», что помощь приходит достаточно быстро.

Поддатые мужики могут помочь, но делают это так бестолково, что лучше бы шли мимо!

Старшие школьники из хороших семей чаще других помогают упавшим. Но с ними не всё ясно: то ли помогают, то ли по карманам травмированного шарят.

В одном ночном супермаркете два охранника поспорили, доживет ли до утра упавший у порога магазина бомж (дело было зимой). Утром вызвали «скорую». Пиво выиграл тот, кто поставил на «не доживет».

«Чистая» публика обычно не помогает. Старушку еще могут приподнять, или если споткнется девушка, так это – только дай! Неподвижно лежащего мужика поднимать точно не станут. Подойдут, покачают головой и начнут возмущаться: «Сколько же можно пить! Где милиция?! Куда смотрят волонтеры? Надо ж что-то делать!»

Но надо признать, что помогать убившемуся на улице человеку – сложно. Шел я как-то в свой выходной от газетного киоска к машине – и на тебе! Лежит на ступеньках перехода мужчина. Лежит пробитой головой вниз, и из раны кровь течет на грязное месиво из снега. Может быть, я и прошел бы мимо, но то, что положение тела было неправильным, и то, что чистая рана контактировала с явно нестерильным снегом, подвигнуло меня на благое дело. Поменял я ноги с головой пьяного (разило – на гектар!) местами, выволок на поверхность. Тут же какой-то бичеватый гражданин стал мне способствовать и суетиться.

Кровь из головы – так и хлещет! Свернул я туго платок, придавил этим комком рану и привязал его к пробитой голове шарфом бессознательного гражданина. Ну и что теперь, думаю. «Скорую» вызывать? Но как представил, что придется объясняться с диспетчером этой славной службы, отвечать на десяток вопросов и оправдываться хрен знает в чем – плюнул и поволок мужика в свою многострадальную «тойоту». Тут, надо признать, несколько прохожих мне помогли.

Привез мужика в нашу больницу. Тут уже проще – санитарки, фельдшера, охранники подсобили. Дежурный нейротравматолог не спешил, естественно. Но потом сделал все как надо. Класть в отделение больного не стали. Мужик этот быстро протрезвел, попросил на пиво и ушел прочь.

Что имеем в «итого»? Уделанный салон машины, такую же куртку, три часа потерянного времени, нагоняй от жены «Где ты был?». Трудно представить, что мог бы сделать любой другой гражданин. Ран он обычно – боится, кровь остановить не смог бы. В «скорой помощи» его бы послали. Если бы привез на своей машине, то уже на въезде в больницу его бы поворотили в зад: «Не дежурим мы сегодня по нейротравме!»

Даже если бы добродетель прорвался с пострадавшим в приемный покой, то и там могли бы послать. Это на какую смену бы нарвался. Так что упавшим остается надеяться только на мэра с лопатой, волонтеров, милицию и кавказцев.

Anamnesis vitae

Молодой мужчина очень шумно пытался убить жену. Вызвали милицию. Милиционерам мужчина стал говорить ерунду, смысл которой заключался в том, что его молодая жена постоянно ему изменяет. Обстоятельства измен были фантастичны. Жена спаривалась с его другом, сидя на заднем сиденье автомобиля, в то время когда муж был за рулем. С вызванным для прочистки канализации сантехником – прямо в туалете. С агитатором за кандидата в депутаты городской думы Собашниковым – стоя в прихожей и т. д. и т. п. без счёта.

Милиция сдала бедолагу в психиатрическую больницу. Потом пришла жена и попросила выписать мужа, так как он говорил чистую правду: про заднее сиденье, про сантехника, про агитаторов за разных депутатов и про т. д., и про т. п. Мужа выписали с извинениями. Счастливая семейная жизнь возобновилась с прежней силой.

Перед операцией

Хирург Б. И. любил манипулировать с цифрами. Так, он математически доказал, что толщина истории болезни более 157 мм, свидетельствует о том, что больной неизлечим.

Затем он составил цветную карту заболеваемости детей опухолями головного мозга в области. Белые пятна на карте свидетельствовали о том, что в этих регионах детей с опухолями мозга не зарегистрировано. Нежно-розовый цвет говорил о единичных случаях опухолей. И так далее – до тревожно кровавого цвета: в местах нашей области, окрашенных в этот цвет, заболеваемость опухолями мозга у детей превышала все допустимые нормы.

Роковым образом кроваво-опухолевые очаги на карте, нарисованной Б. И., территориально совпали с местами размещения в нашей области военных ядерных объектов. Б. И. вызвали куда следует. Изъяли карту и документы, на основании которых эта карта составлялась. Все это засекретили, отчего показатели по опухолям у детей чудесным образом улучшились.

Тогда Б. И. увлекся показателями интенсивности и выяснил, что за одно и то же время в медицине происходит больше значимых событий, чем в армии в условиях войны. С этим никто особенно спорить не стал.

На страницу:
3 из 5