Александр Дмитриевич Прозоров
Медный страж

– По всей видимости, это и означает в летописях: «Князь ступил в захваченный город», – пробормотал себе под нос ведун.

Из селения то тут, то там еще доносились крики, лязг оружия, чей-то протяжный болезненный вой – но если уж защитники не смогли удержать превосходящего врага у места прорыва, то на многочисленных улочках, неорганизованные, разрозненные, они и вовсе не имели никакой надежды. Скорее это отдельные жители пытались защитить свое добро, близких, скотину, не понимая, что сопротивляться поздно. Сопротивляться можно было, только объединившись в общие полки и насмерть встав на стенах или на баррикадах сразу за местом прорыва. Теперь оставалось только смириться и надеяться на милость победителя.

– Однако милости у победителей не снискать, – поморщился Середин, бредя по пустынному лагерю, в котором остались лишь увечные, стража да всякого рода ярыги, занимающиеся хозяйством и не берущие в руки оружия. – Милости не будет.

Он же сам не раз рассказывал всем о подлости и жадности торков, об их издевательствах и насилии. И о том, что такое племя на границах Руси жить более не должно.

Княжеского гостя тоскующий у полога дружинник пропустил без вопросов. В выстеленной коврами палатке правителя Олег, пользуясь отсутствием свидетелей, нашел возле княжеского трона кувшин с вином, припал к его горлышку, отпив сразу не меньше полулитра, зачерпнул горсть кураги, кинул в рот, выпил еще. Отошел к своей шкуре, сел на нее, привалившись к решетчатой стене, вновь вскинул кувшин ко рту и, решительно осушив его до самого дна, отбросил в сторону. Потом вытянулся во весь рост, завернулся в шкуру и закрыл глаза, дожидаясь, когда хмель избавит его от дурных мыслей. После некоторых стараний Середину удалось-таки заснуть, и поднялся снова он уже поздним вечером, разбуженный разудалыми криками гостей. Шатер был ярко залит светом нескольких десятков масляных ламп, пол был завален всевозможными яствами: сухофруктами, халвой, пастилой, жирными копчеными окороками, невесть откуда взявшимся виноградом. Причем большей частью угощения лежали без всякой посуды, просто на коврах, вперемежку с веселыми воинами, языки которых заплетались, но которые тем не менее то и дело требовали наполнить кубки и тут же их осушали, выкрикивая здравицы князю, боярам, русским мечам и богам. В пьяном угаре вместо Христа то и дело проскакивали имена Велеса и Сварога, но муромский правитель не обращал на это никакого внимания. Прислуживали гостям не холопы, а полностью обнаженные девушки, покрытые мурашками, посиневшие от холода.

Ведун выбрался из шкуры, прихватил одну из девиц за плечо:

– Огонь в очаге разведите, дуры, мороз на улице.

– Да! – Князь Гавриил изловчился и звонко хлопнул одну из пленниц по голой заднице. – Огонь разведите! Тут вам не город, холодновато будет!

Все дружно расхохотались над шуткой, видимо, означавшей то, что город пылает со всех сторон и в нем не замерзнешь.

– Ну ты и спать, боярин Олег, ну ты и спать! – доброжелательно покачал головой правитель. – Город пал, а ты и не заметил. Тебе волю дай, ты и Страшный суд проспишь!

Все опять расхохотались, словно столкнулись с самым искрометным юмором в истории. Середин ощутил острую потребность выпить – иначе с пьяными мужами общаться невозможно. Подобрав серебряную чашу, выпавшую из рук окончательно «уставшего» боярина, он протянул ее ближайшей пленнице, которая с готовностью наполнила сосуд белой пенистой жидкостью, и вскинул вверх:

– Да будет славен князь Муромский, победитель нехристей и защитник слабых!

– Буду, – согласно кивнул правитель, ответно приподнимая свой золотой кубок.

– Будет! – восторженно подхватили дружинники.

Середин опрокинул в себя чашу – и понял, что воины наливаются кумысом. Напиток-то не крепкий – это же сколько они его вобрали, чтобы так нахрюкаться?

– Славен я, конечно, буду, – скромно признал князь Гавриил, утирая покрытые пеной усы, – а вот ты, боярин, самое веселье уже проспал… – Он красноречиво потискал доливающую ему кумыс девушку за крупную грудь, запустил пальцы ей между ног. – Ладно, кто еще о детях моих позаботится, как не я? Давай, празднуй… – И правитель подтолкнул пленницу к нему.

Та поставила глиняную крынку возле трона, перешагнула ближних бояр, размела рукой просыпанный на ковер изюм и улеглась перед ведуном, разведя синие от холода ноги. И хотя девушка была симпатичная: широкобедрая, волоокая, с чуть смугловатой кожей и длинными волосами, сама сцена никакого вожделения у Середина как-то не вызвала. Да и вообще не привык он близко общаться с женщинами на публике.

– Прости, княже, – склонил голову Олег, – дозволь сперва освежиться выйти.

– Э-э, все у тебя не к месту случается, – разочарованно отмахнулся князь. – Вроде и воин славный, а победы все удачи не приносят. Меня держись, боярин. Со мной не пропадешь. Судьба отворачивается – так я о твоем благе поразмыслю…

Он опять прильнул к кубку. Ведун, сочтя его монолог за разрешение, отступил и поднырнул под полог палатки.

Снаружи творилось не менее бурное веселье, нежели в палатке. Крики женщин, разудалые песни мужчин, плач детей, громкие здравицы, стоны боли и страсти, храп завернувшихся в парчу или ковры воинов, разлитые кумыс и вино, рассыпанные сласти. Хнычущие дети, многие босые, в одних рубахах или штанишках, связанные длинными вереницами, зачастую вперемежку с полуголыми женщинами постарше. Сваленная кучами рухлядь, сундуки, брошенные в костры скамьи, рейки, куски колес. Голые молодые девицы, частью связанные для удобства победителей в хитрые позы – то с примотанными к щиколоткам запястьями, то со стянутыми за спиной локтями, – частью свободные, покорные, смирившиеся со своей участью, понимающие, что бежать некуда: над городом поднимались многочисленные дымы, все еще слышались крики, стук, жалобное блеяние. Лучше всего одетыми оказались изможденные люди в драных портах и облезлых шкурах – видимо, освобожденные из рабства невольники, что теперь не упускали случая пнуть своих недавних хозяев, ударить палкой, надругаться над их дочерьми.

«Так нужно, – попытался убедить себя ведун, понимая, что на снегу в открытой степи из пленников до нового рассвета доживут не более трети. – Это необходимо. Логово торков должно быть уничтожено – иначе никогда не прекратятся их набеги на окраинные русские земли, на купеческие караваны, не перестанут степняки угонять в рабство русских детей и девушек. Так нужно. И если отцы этих детей, мужья этих женщин не желали своим близким подобной участи, думать нужно было раньше и не строить свое благополучие на чужом горе, на рабском труде, на грабеже и воровстве. Так нужно…»

Однако трудно убедить себя в праведности происходящего, когда рядом застывает на снегу голый ребенок, а в двух шагах насилуют его мать или сестру. Логика и чувства вступают в смертельную схватку, разрывая душу, а доводы разума говорят о том, что его одинокой жалости не хватит на тысячи пленников.

Развернувшись, Олег вошел обратно в княжеский шатер, грубо вырвал крынку с кумысом у одной из невольниц, крупными глотками осушил до дна, зачерпнул еще из открытой у опорного столба бочки, опять выпил. Шагнул к жарко полыхающему очагу, присел рядом, протянув к огню ладони.

– Гляньте, как боярина жажда за пару мгновений обуяла, – довольно расхохотался муромский правитель. – Что, друг мой, освободил брюхо для нового угощения?

Олег требовательно отвел руку, и кто-то торопливо вложил в нее кубок.

– Славься, князь Муромский! – громко закричал ведун, заглушая рвущую душу тревогу. – Славься, отважная дружина его и бояре храбрые!

– Слава! – поддержали со всех сторон здравицу, зашипел наливаемый в чаши, кубки, ковкали, корцы и кружки кумыс.

– Славься, сила, славься, честь и справедливость русская!..

После нескольких тостов в голове зашумело, душевные муки поутихли, Олег включился в общее веселье, празднуя вместе с ратными товарищами нелегкую победу. А когда хмель и сон окончательно одолели его разум и он опять, отползя к стенке, стал закатываться в шкуру – рядом обнаружился кто-то мягкий и горячий, пахнущий парным молоком и можжевельником. Середин подмял это тихо попискивающее существо под себя, ворвался в него, как в крепость, и выплеснул всю свою усталость. А может, это был всего лишь сон – потому что, проснувшись утром, ведун никого рядом, кроме верной сабли, не обнаружил.

В палатке было тихо – если не считать редкого прерывистого всхрапывания одного из раскинувших руки бояр. После вчерашнего победного пира ныне отсыпалось всего около десятка воинов – видимо, свалившихся последними. Очаг догорал множеством углей, над которыми тихо приплясывали низкие синенькие огоньки. Пленниц видно не было, князя и воеводы – тоже.

Опоясавшись и накинув налатник, Олег вышел на воздух. Здесь, нагулявшись к утру, сотники и тысяцкие уже наводили порядок. Одевать пленников никто, естественно, не стал, но зато для них развели несколько костров. Голые девки по лагерю тоже не шлялись. Ежели и были при ком из ратников, то сидели, завернувшись в епанчи или шкуры, – если их, конечно, не «кувыркали», прячась от мороза под потниками или попонами. Пьяных никто пока не будил, к службе не призывал – но первый азарт от победы уже подспал, и дружина разоряла город просто с хорошим настроением и некоей деловитостью. Остатки рухнувшего вала слегка подровняли в одном из мест, и по получившейся дороге выкатывались возки с туго набитыми мешками, с тюками тканей и рулонами ковров. Время от времени попадались и вереницы связанных пленников по пять-шесть человек. Видимо, тех, кто смог удачно спрятаться в день штурма, но попался на глаза при более внимательном обыске.

И опять – ничего никому от Середина не было нужно, никто его не искал, ничего не просил. Никакого дела, никакого места в боевом расписании. Лишний человек при рати. Уж лучше бы с Вереей в ее усадьбу вернулся. Так ведь нет – заскучал, на одном месте сидючи, в дорогу потянуло…

Олег выхватил саблю, пару раз рассек ею воздух, крутанул вправо-влево, остановил, быстрым движением кинул в ножны, Рука, конечно, еще побаливала, но слушалась. Еще недельку – и вовсе о давешнем ушибе можно забыть. Плюнуть, да и отъехать от рати обратно на Русь? Да ведь зимняя степь – не человек. С ней сабелькой не сразишься, от нее щитом не прикроешься. Закружит в пасмурном сумраке, заметет поземкой, запутает одинокого путника – никакая отвага не поможет.

– Пойти, что ли, кумыса еще черпануть? – задумчиво пробормотал он. – Ох, сопьюсь я с этими торками…

– Здрав будь, боярин, – перехватил его у самого порога рыжебородый дружинник. Его тяжелая длань покоилась на плече мелко дрожащей девчонки лет тринадцати в прозрачных газовых шароварчиках и в атласной курточке, завязанной на уровне нижних ребер. Еле наметившиеся крохотные груди, больше похожие на распухшие соски, выпирающие через сиреневую кожу тазовые кости, маленькие ступни с вовсе игрушечными пальчиками. При такой детской миниатюрности миндалевидные глаза возле острого носика казались невероятно большими. Один зеленый, другой синий. И спутавшиеся, грязные, но все равно яркие, золотисто-каштановые, длинные волосы.

– И тебе здоровья, десятник, – после короткой заминки вспомнил воина из дозора ведун.

– Помог твой заговор, боярин, – вздохнул рыжебородый, – помог. Дважды меня в сече недавней мечом достали, но чародейство твое уберегло. Не пробил меч поганый кольчуги, токмо епанчу порезал.

– И дальше помогать станет, – кивнул Середин. – Только не забывай: как с христианином столкнешься, только на себя надейся. Против христианского оружия эта магия не помогает.

– Эх, – крякнул рыжебородый, дернул ремень шелома, скинул его, оставшись в одной тафье, и низко поклонился: – Прости нас, боярин, сделай милость. Ты к нам со всем добром и помощью, а мы тебя обманули. Мутит душу нашу грех сей, каемся. Прощения просим, боярин. В сече той, что тебя поранило, сняли мы с поганых серебра и злата поболее, нежели признались. Не своей корысти ради, а ради друзей пораненных и вдовы Михайловой.

– За то гневаться не стану, – отмахнулся Олег. – Я же сразу сказал: им нужнее. Руки, голова на месте, мы еще добудем.

– И опять ты с добротой своей бередишь меня, боярин, – мотнул бритой головой дружинник. – Злого да жадного и обмануть не грех, а за тебя круг наш совестью мучится.

– Не мучайтесь, – вздохнул Середин. – Знал я все. Чувствовал. Так что не беспокойтесь. Согласен я на то, чтобы раненым и вдовам больше, чем живым, доставалось. Забудьте.

– Так ты знал… – Рыжебородый потупил взор и совершенно неожиданно покраснел. – И все едино заговор нам защитный дал?

– Отчего ж не дать? Общую землю, общий обычай защищаем…

– Значится, боярин, – решительно перебил его дружинник, – круг наш так решил, что грех свой пред тобой мы искупим. Князь повелел долю тебе общую дружинную счесть. Посему мы просили тебя, боярин, в наш десяток включить да при дележе девку тебе отвели. Молодуху девственную. Так, мыслим, мы с тобой за обман прошлый сочтемся и глаза при встрече сможем не отводить.

– Ерунда, я обиды не держу.

– А мы свою честь сохранить хотим, боярин, – решительно качнул головой рыжебородый. – Бери свою долю, боярин. Так круг по совести решил.

– Невольница молодая куда больше обычной доли ратной будет, десятник, – напомнил ведун. – За такую трех-четырех копей добрых дать могут, а то и больше. Серебром гривен пять отсыпать. Ужели с такого захудалого городишки доля столь крупная выйти может?

– Круг решил, – упрямо повторил дружинник.