![Пуговица](/covers_330/5981797.jpg)
Полная версия
Пуговица
Идеальное стечение обстоятельств.
Артем старался в своей больнице, набирался опыта, набивал руку на не очень сложных операциях.
Хорошая, осмысленная жизнь. Что еще надо?
Но не бывает же, чтобы все шло хорошо бесконечно. Это Ляля уже начала осознавать. И даже слегка побаивалась. Ведь если опять случится с Артемом то самое, ужасное, придется непременно выполнять обещанное: расставаться. Ей даже подумать об этом было страшно: уж очень хорошо им жилось вдвоем, уж очень большое взаимопонимание царило между ними. Могли полночи проговорить о прочитанной книге, о том авторе, которого она переводит, или о больных Артема.
Ясное дело, гром опять грянул. Да еще какой!
Ляля, кстати, в какой-то момент почувствовала тянущую тревогу. Будто силы кто-то высасывал из души. С одной стороны, она понимала, с чем связана ее тоска и внезапная слабость. С другой же стороны, все ее существо отказывалось прислушиваться к предчувствию.
Однако она в тот раз, ожидая мужа с работы, почему-то оделась, как для выхода на улицу, и приготовила сумку с небольшим количеством одежды, средств гигиены и материалами для работы.
Предчувствие, к величайшему сожалению, не обмануло. Уже по тому, как муж открывал дверь, стало ясно, что предстоит расставание. Гнать его она не собиралась. Пусть побезумствует в одиночестве. Ножи и другие острые предметы Ляля положила в шкаф, заперла на ключ, который вынула из замочка и спрятала в надежном месте. Она намеревалась уехать на дачу, там спокойно поработать, отоспаться, а потом вернуться домой, в свободную уже от Артема квартиру, так как пришла ему пора понять: она не шутила, обещая расставание.
Он не дал ей выйти за дверь. Прямо с порога начал кричать, глаза налились кровью. Слова запоминать не стоило, ведь в ней жил маленький человек, которому нельзя начинать жизнь с таких слов собственного отца.
Ляля просто подхватила сумку, стараясь все же оказаться на лестнице.
– Стой, гадина! Стой! Ненавижу! Я вас всех ненавижу!
– Опомнись! Ты потом пожалеешь! – не удержалась Ляля.
И тогда он стал ее душить.
Схватил ее шею своими сильными пальцами и по-настоящему сдавил. Женщина захрипела, теряя сознание.
Почему он недодушил ее тогда? Она упала. И как раз пронзительно зазвонил телефон в прихожей. Артем побежал на звук, разбивать проклятый аппарат.
В это время Ляля, гонимая желанием выжить, каким-то чудом выползла на лестничную клетку и ухитрилась захлопнуть за собой дверь. Сумка оказалась при ней. Она, оказывается, судорожно вцепилась в нее во время нападения мужа.
Ляля с трудом вспоминала, как добралась до вокзала, как села в электричку, как шла от станции к своим. Все плыло перед глазами. Она пережила такой невероятный испуг, что ни минуты не сожалела о расставании с некогда любимым мужем. Жива осталась – и слава богу.
Родители буквально онемели, увидев дочь с синяками на шее, с дорожной сумкой… Скрывать что бы то ни было уже не имело смысла. Ляля рассказала все.
В это трудно, почти невозможно было поверить, но пришлось.
– Я его посажу, – пообещал отец. – Он у меня, поганец, от наказания не уйдет.
– Ему лечиться надо. Он же хороший парень, но вот ведь что творит, – страдала мама.
Ляле хотелось только улечься, чувствуя себя в безопасности. И все. Больше ей не хотелось ровным счетом ничего. Ах да! Еще ей мечталось никогда-никогда больше не видеть Артема. Ну, чтобы он проснулся, вспомнил, что творил, сообразил, что она к нему не вернется и уехал бы к своим папе-маме навсегда. Чтоб не было больше выяснений отношений, обещаний, всех этих «прости, я клянусь, что больше никогда…». Она теперь понимала цену всем этим его словам. Если смотреть правде в глаза, плевать ему было на все и на всех, кроме собственных низменных желаний и побуждений. Если человек знает, что из-за чего-то может превратиться в дикого бешеного зверюгу, уж, наверное, ему имеет смысл обходить это «что-то» за километр. А не вливать в себя. Почему-то диабетики не жрут сладкое и мучное, понимая, как в противном случае им будет худо. Находят, значит, силы отказаться. Ради собственной жизни.
И если человек не отказывается, значит, это, именно это, причиняющее окружающим страшное зло, и есть для него самое-самое главное, самое дорогое. Он предпочитает от жены отказаться, от не рожденного еще ребенка, от спокойной доброй семейной жизни, но не от выпивки.
О чем тогда говорить?
Она лежала, укутанная встревоженной любящей мамой в перинку, и радовалась, что сейчас среди своих.
Отец наскреб пятнашки на телефон (из загородных автоматов звонили на пятнадцатикопеечные монетки) и пошел к дачному правлению звонить родителям зятя. Он это дело так оставлять не собирался. Пусть отвечают за сыночка, если такого вырастили.
Ляля не возражала. Она вообще все воспринимала как в полусне.
Папа вернулся довольно скоро: очереди у телефона почему-то в этот раз практически не было. Дозвонился с первого раза, без срывов. Разговор с матерью Артема состоялся. Странный какой-то разговор. Она как бы ничего не понимала. будто бы впервые слышала о том, как ведет себя сын, напившись.
– Такого прежде за ним не замечалось! – строго и холодно отрезала свекровь поначалу. – Это вам лучше у дочери своей спросить, что послужило поводом…
Папа Лялин аж опешил. Но вспомнил синюю шею дочери, ее потусторонний взгляд и быстро взял себя в руки.
– У моего ребенка мне спрашивать нечего. Мне достаточно того, что я увидел. И вот о чем я попросил бы вас: заберите своего сына из нашего дома. И если он еще раз приблизится к Ляле, я не посмотрю уже ни на правила приличия, ни на Уголовный кодекс. Снесу ему башку. Поэтому лучше разберитесь с сыном сами. Без экстремальных мер.
Вроде бы свекровь поняла. Во всяком случае, больше не изображала из себя святую невинность. Дала слово, что приложит все усилия для изменения ситуации.
Так официально и выразилась, как на дипломатическом рауте.
В результате короткой телефонной беседы отец отчетливо понял, что такое с зятем случалось постоянно, что родители Артема рады были его женитьбе, как избавлению от ответственности: пусть теперь жена за ним приглядывает, пусть она сражается, доказывает делом свою любовь.
И речевка новоиспеченного зятя на свадьбе вспомнилась во всей красе… Эх, о чем говорить. Нельзя было так скоропалительно замуж выходить. Пару лет повстречаться, приглядеться. А то через месяц после знакомства раз – и в загс заявление подавать. Хотя… Кто бы мог подумать? Такая семья! Сам такой… приличный, представительный, воспитанный… А оказалось как всегда: чужая душа – потемки.
Что было дальше?
Ну, дальше Ляля пожила неделю на даче. Следы от пальцев Артема на шее исчезли. Страх тоже испарился. Она радовалась августовскому солнышку, яблокам, шарлотке, которую пекла мама, своей работе, в которую все больше и больше погружалась. Одно мешало: она скучала по мужу. Да! Стоило войти в норму, отдышаться, и любовь снова дала о себе знать. Никуда она не делась, не убежала восвояси. Спряталась себе в укромный уголок души и выжидала до времени.
Мама, сама по себе, без Лялиных просьб, отправилась в Москву. Хотелось ей посмотреть, в каком состоянии квартира после всех зятевых выкрутасов. Она надеялась, что у того хватило совести хоть прибраться, перед тем как покинуть семейное жилище. Приехала она к вечеру, договорившись с отцом, что тот, возвращаясь с работы, заберет ее во дворе дома.
Каково же было ее удивление, когда она не смогла войти! Квартира была заперта изнутри! Пришлось звонить. Дверь быстро открыли. На пороге стоял Артем. Трезвый. Осунувшийся. Подавленный.
– Ты почему здесь? – воскликнула пораженная теща.
– Я… не могу уйти… Я… жду Лялю, – потупился зять.
– Ты? Ждешь Лялю? Зачем, позволь узнать? Чтобы ее добить?
– Я… Этого больше не повторится… Это твердое мое слово… Я виноват кругом. Нет мне оправдания. Но я не выживу без Ляли. Не гоните….
Лялина мама прошла в квартиру. Там царил образцовый порядок. Артем выглядел несчастным – дальше некуда. Сердце ее дрогнуло, хоть она этого не показала.
– Я думаю, Ляле с тобой под одной крышей находиться попросту опасно. Мой муж сказал, что в следующий раз шею тебе свернет. Он может. Я знаю. Только мне твоя шея не нужна. Мне нужна здоровая дочка и мой собственный муж рядом, а не в местах заключения.
– И мне нужно, чтоб все было у всех хорошо! Я сам в ужасе! Я не знаю, что со мной было…
– Так-таки и не знаешь? Не помнишь?
– Смутно помню. Мама потом приехала, рассказала, что вы ей звонили… Мне пить нельзя.
– Вот и не пей.
– Я не буду. Конечно, не буду. Позвольте мне только Лялю увидеть. Просто увидеть!
– Не знаю, захочет ли она…
Пожалела Лялина мама своего зятя. Просто по-женски пожалела. Она же лично с таким не сталкивалась. Не понимала до конца, что с ним такое. Он так искренне обещал, так каялся!
Она вернулась на дачу и рассказала дочке обо всем: и как Артем выглядел, и каким несчастным казался. Ляля обрадовалась.
В юности проблемы забываются быстро, а иллюзии услужливо заслоняют своими радужными красками любую неприглядную реальность.
На следующий день на дачу приехал Артем. Он даже не вошел на участок, стоял у калитки, ждал. Ляля подошла. Он попросил прощения. Пообещал приезжать хоть всю оставшуюся жизнь, пока она его не простит. Оставил сумку с фруктами и ее любимым пористым шоколадом «Слава» в траве у забора, повернулся и пошел к станции.
Ляля смотрела на его жалобно ссутулившуюся спину и до боли сердечной жалела его, и хотела остановить. Но понимала: пока нельзя. Надо выдержать.
Она очень старалась.
Артем действительно упорно приезжал каждый вечер.
Лялин папа негодовал, призывал выгнать подонка взашей и не верить ни одному его лживому слову. Уже нарушал – еще не раз обманет.
– Несчастный парень, – возражала мама. – Он очень страдает, разве не видно?
Ляля, естественно, соглашалась с матерью.
Наконец Артем приехал и со слезами на глазах продекламировал:
Я кончился, а ты жива…[3]«Я кончился, а ты жива» – каким упреком звучали эти слова из уст измученного ожиданием и ежедневными поездками на дачу несчастного мужа. Да-да! Он там совсем один, в своих муках, в терзаниях, а она тут, с заботливой мамой, со вкусной едой, среди прекрасных душистых цветов, яблонь, елей…
Поверила.
Вернулась.
Что было дальше?
Ну, во избежание длиннот можно обозначить весьма лаконично: ни хрена никакого слова искренне прощенный муж не сдержал.
Вот и все.
9. Будни семейной жизни
Что тут еще скажешь?
Если б это был один-единственный муж у одной-единственной беременной жены на всю нашу необъятную страну, который клялся перестать пить, но пил все чаще и все больше, то можно было дальше плести тонкие кружева с нюансами на тему «почему она ему поверила» и в сотый, и в тысячный раз, какие слова и стихи он подбирал….
Но тут каждая вторая читательница может вполне добавить «приправы по вкусу», так как многим из нас есть что рассказать на эту наболевшую тему.
Была еще одна странная деталь, относящаяся к вопросу «патологического опьянения» и его симптомов. Вроде, считается, люди, подверженные ему, ничего не помнят, отчета себе ни в чем никакого не отдают. А все же что-то тут не так. Потому что Артем, например, тот урок запомнил хорошо и, очевидно боясь тестя, никогда больше не поднимал руку на жену. Вот вам и потеря памяти!
Да Ляля уже не требовала от мужа совсем не пить. Она придумывала компромиссы, которые, впрочем, сводились к сущей ерунде: уж если так хочется выпить, пить дома, сразу после чего ложиться спать. Не буянить. Вот, собственно, и все настоятельные просьбы.
Но у Артема именно это и не выходило. Пил он всегда вне дома, а возвращаясь, скандал затевал обязательно. Правда, без рукоприкладства. Следовательно, какой-то контроль над собой все-таки имел.
Пока она вынашивала Региночку, пил муж нечасто, не чаще раза в месяц. Она даже научилась предчувствовать, даже точно знать, когда это с ним случится. Приспособилась. Своим ничего не рассказывала, боялась папиной реакции.
– Все у нас хорошо, – так отвечала, если интересовались.
И действительно, когда муж был трезв, все было более чем замечательно. Жили душа в душу. Пара красивая, все любовались.
Регинка, Рыжик их ненаглядный, родилась образцовым ребенком: ночами спала, вопила крайне редко, улыбалась во весь рот, гулила, развивалась с опережением. Настоящий вундеркинд. Легко она им досталась. Отец на доченьку налюбоваться не мог. Носил ее на руках и, сияя от счастья, общался:
– Агууу, Рыженька, агуууу, мое золотко!
– Агуууу, – таял от счастья младенец в надежных папиных руках. – Агуууу.
Налюбоваться этой картиной было невозможно.
И очень быстро получился второй результат их любви. С любовью обстояло интересно.
Ляле рассказывали рожавшие подруги, что после родов на какое-то время теряли всякое желание близости. Сразу вспоминался этот ужас, боль, возникал непреодолимый страх… Какое уж тут желание!
У них с Артемом все почему-то происходило совсем наоборот. Желание только раскрылось, только начало показывать себя, какое оно на самом деле бывает. Хотя раньше казалось, что сильней тянуться друг к другу невозможно. Оказалось – вполне возможно, да еще как! После родов полагалось сколько-то ждать, на этом настаивали врачи, приводя вполне логичные и понятные доводы. У них ждать не получалось. Едва-едва продержались две недели. Потом начался новый медовый месяц, гораздо более глубоко прочувствованный, чем тот, первый, послесвадебный.
Была у них даже фразочка, свой тайный код. Достаточно произнести: «Все. Умираю». Чем бы ни занимались в этот момент, бросали все. Кидались друг к другу – спасать. И стонали:
– Ох, наконец-то! Ну, сколько можно ждать!
– Скорее, скорее!
Немудрено, что меньше чем через год на свет появилась Птича, Сабиночка.
Рыся себя и не помнила одной, без сестры. Она так всегда и считала потом: Птичу ей Бог послал в помощь, одна бы она с парнями, появившимися следом, не управилась ни под каким видом. Парни народились командирами, нетерпеливыми крикунами. Одной двоих обуздать – куда там.
Сколько Рыся помнила, все окружающие их семейству завидовали. И правда: и родители, и дети, две девочки, два мальчика, выглядели как с картинки про счастливую жизнь. Образцовая семья, если не считать тайных отцовских превращений. А они случались вполне регулярно.
Мать не смирилась, не приспособилась. Но все лелеяла какую-то призрачную надежду на то, что когда-нибудь муж сдержит данное слово, бросит пить. И тогда уляжется ее тревога и заживут они долго и счастливо. Если б не эта надежда, давно бы выгнала Ляля его из своей жизни.
После рождения четвертого ребеночка, Дая, она почувствовала страшную, безысходную усталость и печаль.
Подумать только! Ей было всего-навсего двадцать семь годков. Иные ее подружки еще и замужем не побывали, а у нее имелся более чем полный комплект, требующий постоянной заботы, внимания, ухода. И – пьющий муж, о чем она не говорила никому, даже родителям. Просто закрылась напрочь. Только дети и знали, что происходит вечерами в их доме. Не каждым вечером, конечно, нет. Но каждую неделю уж точно.
Короче, что считать… Им вполне хватало.
10. Созависимость
У Ляли и у детей выработались определенные ритмы-предчувствия, когда предстоит им спокойный добрый семейный день, а когда грядет ужас. Собственно, самыми хорошими, надежными и стабильными периодами обычно можно было назвать первые три дня после очередной жесточайшей пьянки отца.
Дело в том, что после удара по семейному счастью у него наступал недолгий период раскаяния. Он не стыдился просить прощения – напротив: просил его трогательно, униженно даже. В эти три дня Артем являл себя как подлинное совершенство: заботливый муж, добрый и внимательный отец, прекрасный семьянин и хозяин дома.
Он испытывал острую необходимость, потребность в чистоте, наводил порядок, мыл кухню, ванную, пылесосил все углы. Возможно, связано это было с желанием уничтожить следы очередных разрушений, произошедших в период «беспамятства». Именно так, в кавычках, с некоторой долей иронии произносила про себя это слово Ляля. За годы наблюдений она сумела сделать вывод: помнил ее муж достаточно, чтобы кое в чем держать себя в руках. Так, например, в любом состоянии он больше не дерзал поднять на нее руку. Значит, всерьез воспринял угрозу Лялиного отца. И запомнил ее.
Только слова шли с той поры в ход.
Но что это были за слова…
Их бы забыть…
Но они-то как раз и отличались редкостной липкостью…
Ляля уже согласна была на его регулярные пьянки. (Хотя, если взглянуть правде в глаза, кто спрашивал ее согласия?)
– Пей, – говорила она. – Пей, но только, умоляю, дома. И сразу после этого ложись спать. Не буянь. Почему обязательно все крушить, всех оскорблять, пугать, скандалить? Выпей и ляг спать. Если иначе не можешь, не обещай бросить пить. Просто старайся отравлять нашу жизнь по минимуму.
Естественно, в трезвом состоянии добрый любящий муж обещал.
Увы… После заветных трех дней семейной идиллии наступала пора некоей напряженности. Это чувствовали все. По чуть-чуть. Вот уже улыбка сползала с лица отца семейства. Вот уже отказывался он помочь с домашними заданиями кому-то из детей. Вот уже требовал оставить его в покое, не мешать отдыхать.
И значило все это одно: скоро грянет буря. В какой точно день – это они угадать не умели. И потому случалось все каждый раз совершенно неожиданно. Ну, почти неожиданно. Некоторые знаки имелись.
У Ляли, например, начинало ныть сердце. Ее вполне здоровое и надежное сердце почему-то тревожно ныло именно в те вечера, когда Артем напивался. И ничем эту странную боль устранить не получалось. Ни каплями, ни самовнушением, ни играми с детьми, порой веселыми и самозабвенными. Сердце ее, словно дикий зверь, чувствовало приближение бури. И она непременно происходила.
Почему-то мужу необходимо было высказаться в пьяном состоянии, обличить Лялю в жестокости, в ненависти к нему, в том, что она замуж за него не по любви вышла, а по расчету.
Хороший расчет! Хорошая нелюбовь! По расчету поселить Тему в своей квартире. По расчету работать днем и ночью, зарабатывая больше супруга. По расчету родить четверых прекрасных детей, которыми не нарадуешься, до чего хороши, здоровы, красивы и добры.
Но что пьяному докажешь? Что тут поделаешь?
Ляля, как и ее мама, повторяла про себя: «Несчастный человек! Он так страдает! Я должна ему помочь. Он же без меня пропадет».
И все брала с мужа обещания, что он больше не будет, все заставляла поклясться. И главное: все верила и верила клятвам – вот что удивительно.
Ни Ляля, ни дети не догадывались в те времена о том, что страдают болезнью, навязанной им собственным мужем и отцом. Если алкогольная зависимость признана немочью, то и зависимость жизни целой семьи от алкогольных циклов одного из ее членов – это тоже симптом. Признак нездоровья.
И название есть у этого недуга: созависимость.
Недуг этот способен всерьез подточить силы и надежды на будущее тех, кто им страдает. Ведь все члены одной семьи пребывают в едином энергетическом поле. Состояние одного обязательно и непременно влияет на состояние всех.
Это и есть созависимость.
Впрочем, как ни называй, ничего хорошего.
11. Папа и пистолет
И все-таки, как бы там ни было, папу они любили.
Ну, ощущался временами сильный дискомфорт. Ну, кричал, спать мешал… Привыкли кое-как. А любить – любили. И радовались, когда он приходил с работы. Дом сразу оживал.
Пока не настал день Икс.
Вернее, как обычно, вечер.
Этот решающий вечер Рыся запомнила посекундно. И с него, с того вечера, пошел другой отсчет – время ее нелюбви к собственному отцу. Неуважения, отчуждения, презрения.
У других – Птичи, Ора и Дая – она не спрашивала. Молчала об этом. Но про себя знала точно: у нее началось именно тогда.
Случилось вот что.
Как раз в семье после четырехлетнего перерыва ожидалось пополнение. Рыся и Птича ходили во второй класс. Их вместе отдали в школу, хотя по возрасту Птича еще считалась маловатой, но, повторяя все за старшей сестрой, она к пяти годам бегло читала, бойко считала, так что вполне годилась в первоклассницы. И так было гораздо удобнее. Утром сестры отводили братьев в детсад и шли себе в школу. Сидели, правда, за разными партами. Так решила учительница. Выглядели они почти как близняшки, Птича только ростом была чуть пониже. А так – почти одно лицо.
Родители решились на пятого ребенка, хотя в семье имелся полный комплект: два М и две Ж. Вроде, больше некуда.
Но они к тому времени стали ощущать тесноту. Все же, как ни крути, а две комнаты площадью тридцать шесть метров – это маловато для шести человек. Но на очередь для получения бо́льшей квартиры их не поставили. Сказали: по правилам на человека положено пять метров. А у вас целых шесть! Много! Не положено.
Правила в те времена отличались суровостью. Никого не интересовало, что многодетная семья никак не может полноценно жить в двух комнатах.
– О чем вы думали, когда рожали? – спрашивали Лялю, когда она пыталась говорить о человеческих правах в учреждениях, где решали жилищные вопросы.
Ну, все как обычно: в газетах призывали улучшать демографическую ситуацию. На деле – все плевать хотели.
И вот тогда созрело у родителей решение: родить еще одного маленького. Тогда получится, что у них будет по 5 метров площади на человека. Но если точно считать, то выходило-то все равно больше, потому что если 36 разделить на 7, получалось 5,14…
Они наивно не учли, что квадратные сантиметры, да что там сантиметры – миллиметры, тоже придирчиво считались советской властью.
И вот эти сантиметры, само собой разумеется, объявили излишками жилой площади. Так что ничего у них не вышло, кроме замечательного маленького мальчика, родившегося чуть раньше срока, но оравшего не хуже Ора. Только более тонко, пискляво. За что и получил семейное имя Пик. А так-то назвали его Николаем.
В то время, о котором пойдет речь, Пик еще находился у мамы в животе. Хоть в этом ему повезло.
Отец, как водится, выпил. Но странность именно этого происшествия заключалась во внеурочности выпивки. После предыдущей прошло всего два дня. Семья потихоньку отходила и умиротворенно наслаждалась отдыхом. Но тут, как потом выяснилось, вмешался случай.
Артему незадолго до этого домой позвонил институтский приятель, ставший военным врачом. Служил он пока в небольшой медсанчасти, зато в самой Москве, планы лелеял грандиозные, мечтал о ведущем военном госпитале. Договорились встретиться семьями. Обменялись рабочими телефонами. И через пару дней раздался звонок в хирургическое отделение. Приятель заступил на дежурство по части, скучал, звал друга повидаться, не дожидаясь семейных застолий. Просто сесть и пообщаться по-мужски. Воинская часть находилась в двух остановках метро. Почему не съездить? Ну, на час позже домой вернется, справятся без него, ничего. Он и поехал.
Естественно, приятели выпили по чуть-чуть разведенного спирта из богатых запасов медсанчасти. Вид однокурсника, некогда вполне гражданского разгильдяя, поражал воображение: в полном военном обмундировании, с портупеей (как и полагалось на дежурстве по части), он выглядел героем военных времен. Особенно выразительной казалась темно-коричневая кобура на поясе.
Перехватив взгляд Артема, бравый вояка похвастался:
– Смотри-ка, что выдают, когда на вахту заступаешь.
Он расстегнул кобуру и ловко достал пистолет.
Вид настоящего оружия завораживал. От небольшой черной железяки шла огромная злая сила, внушающая страх.
– Слушай, будь другом, – проникновенно попросил выпивший Артем, – дай мне эту штуку на полчаса.
– Да ты что? Не положено, – испугался дежурный офицер.
– Мне только домой съездить, жене показать. Изменяет она мне, – грустно посетовал отец большого дружного семейства.
– Уверен? – строго потребовал ответа друг.
– Бабы. Сам понимаешь. Им верить нельзя. Пусть бы увидела и поняла, что я с ними со всеми сделаю, как этого ее чмыря найду.
– Далеко ехать? – лихо поинтересовался нетрезвый собеседник.
– Минут десять, если машину быстро словлю.
– Вдвоем съездим. Возьмем «уазик» и смотаемся. Ты ей пистольник покажешь, а я за дверью постою. Мне так спокойней. А показать надо. Чтоб знала. Ишь ты – чего удумала…
Дежурный офицер в сопровождении хирурга известной московской больницы не очень твердой поступью направился к уже ожидающей их у ворот части машине.
– На полчаса отлучаюсь. Смотрите мне. Всех пускать, никого не выпускать! – скомандовал капитан медслужбы.
Они отправились.
Доехали – быстрее не бывает. Даже не за десять, а за семь минут.