Бомж с Рублёвки. И другие юмористические рассказы

Довелось мне в прошлом веке, в бытность студентом театрального ВУЗа, прикоснуться к миру оперного искусства. Понятное дело, сам я не пел, так как в то время наивно полагал, что ноты «до», «ре», «ми» и т. д. отличаются только названиями, но никак не различием в звучании (неудивительно, что меня гнали изо всех хоров, начиная с детсада).

А вот на деятельность статиста мое изувеченное медведем ухо абсолютно не повлияло – вместе с десятком добровольцев, позарившихся на три советских рубля за выход, я был ангажирован гастролирующим в Ярославле неким Театром оперы и балета.

И вот чудо случилось! Я – в опере! У служебного входа нас встретил слегка покачивающийся в сивушном тумане помощник режиссера и передал в руки гримерам и костюмерам. Причем никто из нас даже не подозревал, что же за опера будет сегодня. В ответ на наши вопросы помреж загадочно улыбнулся и проворковал: «Какая вам разница. Ваш выход в финале».

Костюмеры и гример облачили нас в черные трико под горло и начали мазать наши лица какой-то дегтеобразной дрянью. Через несколько минут из зеркал на нас глядела свора кровожадных папуасов в невообразимых доспехах. Самые начитанные из вновь испеченных негроидов пришли к выводу, что сегодня дают «Аиду» Верди, и оказались правы.

Помреж, гаденько улыбаясь в углу, внезапно сообщил нам что дрянь, которой нас намазали, называется «морилкой», и что она смывается скипидаром только через тридцать дней, и это очень удобно – можно играть «Аиду» целый месяц в одном гриме. Одна проблема: завтра будут давать «Царскую невесту», а опричники, коих нам придется играть, как известно, неграми не были.

Со словами «Это была шутка» помреж раздал нам устрашающие копья и увлек нас в недра закулисья. Со сцены доносилось пение и звуки оркестра – «Аида» была в разгаре, и до нашего выхода в финале оставалось минут сорок. Помреж указал на ажурное сооружение в восточном стиле в глубине сцены: «На затемнении поднимитесь по лесенкам и станете по всем углам крыши беседки». В довесок к копьям он вручил нам по мерцающему светильнику и испарился.

Время тянулось как жвачка «Бубль-Гум». Я чуть было не уснул, но тут мое внимание привлек шум: за беседкой какой-то мужик в грязной спецовке начал что-то приколачивать к полу. Я был изумлен: не взирая на грохот молотка колоратурное сопрано на авансцене нежно выводило рулады. Оркестр грянул форте, но я явственно услышал, как мужик в спецовке промазал молотком в палец и изрыгнул чудовищное ругательство.

Это потом я узнал, что звуковая волна оркестра отсекает лишние звуки из глубины сцены, а в тот момент я очень усомнился в том, что опера является искусством.

За этими мыслями я чуть не пропустил свой выход. С копьем в одной руке и с тусклым светильником в другой, я в кромешных сумерках ногами на ощупь взгромоздился на свободный угол крыши и замер в почетном карауле. Немного освоившись, я заметил, что внизу в скрещенных лучах поют две огромные почти квадратные фигуры. Лишь тембр голосов слегка отличали в них мужчину и женщину.

И вдруг эта сладкая парочка на мгновение резво слилась в театральном поцелуе и тут же в вихрях искрящейся пыли дружно направилась в сторону нашей беседки. Мне стало не по себе: невооруженным взглядом было видно, что беседка была, мягко говоря, маловата для любовных игрищ динозавров.

Но парочка, сопя и покряхтывая, протиснулась-таки внутрь и слилась в вокальном экстазе.

Я почувствовал, как хрупкое строение приходит в резонанс с голосовыми вибрациями, и обеспокоено глянул на соседей по крыше. Мавров слегка пошатывало, копья и светильники в их руках подрагивали. Я вспомнил абзац из учебника физики про взвод солдат, могущий резонансом шагов разрушить мост, и тут же почувствовал, как предательски подрагивают мои колени.

Парочка внизу, наконец, решила выдать свои верхние «ля»: мезозавры вдохнули полной грудью, на полшага отпрянули друг от друга, и…

…В течение нескольких последующих лет мне в страшных снах являлось видение: стены хрупкой конструкции с сухим хрустом надламываются, и крыша с маврами рушится на головы влюбленных бронтозавров. Лежа на китообразной Аиде (а это, как оказалась, была она), я в угрюмом ошеломлении рассуждал о вероломности случая и не мог понять, почему зрительный зал тонет в овациях и криках «браво!». Аида же придя в себя, невозмутимо стряхнула меня с необозримой своей груди, вытащила из-под груды копий и мавров своего полу-оглушенного партнера и героически поволокла его на поклон.

…У меня до сих пор хранится заметка местной газеты с отчеркнутой фразой: «…Финал „Аиды“ просто потряс зрителей. Сила всепоглощающей любви под гром аплодисментов разрушила все преграды – в прямом и в переносном смысле!»

P.S. Через неделю я смотрел эту же «Аиду» в зрительном зале. Поразительно, но я получил большое удовольствие, в том числе и эстетическое. Так я пришел к выводу, что настоящее оперное искусство все-таки существует, вопреки тайной жизни закулисья.

Похороните меня за кулисой

В наш театр скоропостижно пригласили на постановку сверхименитого режиссера, семь раз номинанта «Платинового монокля», Майкла Борджиа. Еще до приезда мастера артисты из недр Интернета разведали, что до взлета на театральный Олимп Майкл Борджиа отзывался на Мишу Борщевского, коим и был для друзей детства и первой жены. Также анонимные завистники язвительно шутили в Фейсбуке, что Майкл и Михаил при встрече делают вид, что не узнают друг друга, а Боржиа морщится при упоминании фамилии Борщевский.

Приглашение мастера мирового масштаба было связано с тем, что администрация нашего театра страстно желала быть номинирована на «Платиновый монокль», а Борщевский, простите, Борджия, обещал изваять фестивальный шедевр мирового класса, в коих, по его словам, он собаку съел. «Я выверну наизнанку Чехова, сделаю ему подкладку из Юнга, карманы из Гурджиева и Арто, а в качестве ниток использую наноэкзиномику» – пообещал мастер впавшему в благоговейную оторопь директору театра. «Наноэкзиномика» – это был конек Борджиа, его ноу-хау, о котором он много говорил на ТВ и в СМИ, поражая всех теминологическими эскападами и неожиданными образными шарадами. Его монологи на ТВ практически не перебивали, так очень редкая околотеатральная птица понимала, о чем, собственно, говорит этот туманно-блистательный эрудит.

Для драматической трепанации, простите, эксперимента, худсоветом был выбран чеховский хит «Дядя Ваня». Артисты, прознав про это, облечено вздохнули (такую крепкую пьесу нелегко испортить буйной постановочной фантазией), и стали ждать первой встречи с режиссером.

Мэтр в реале неожиданно оказался бородатым кровь с молоком парнягой лет тридцати в брендовой футболке с глубоким декольте, где буйная волосатость умело компенсировала впалую грудь, в узких кожаных до колен шортах, и кожаных желтых ботинках на босу ногу (по последней столичной моде).

Звезда театрального Олимпа вошла в репетиционный зал, села на режиссерский стул, обвела тяжелым многозначительным взглядом артистов, прокашлялась, и изрекла длинное раскатистое «Э…» (все свои монологи на ТВ и театральных тусовках Борщевский-Борджиа начинал именно так).

Потом Мастер многозначительно помолчал несколько минут (в театре это принято называть психологической паузой), и начал:

– Для начала я расскажу вам будущую концепцию моего спектакля.

– Для начала неплохо было бы поздороваться, – вежливо заметил народный артист Солнцев. Но Борджия даже не удостоил его взгляда и с нажимом повторил:

– Концепцию моего спектакля.

– Вы имеете в виду, нашего спектакля? – миролюбиво пошутил заслуженный артист Бранцев.

Борждиа поджал губы и уперся взглядом в Бранцева:

– Возможно, вы не в курсе театрального мейнстрима. Сегодня спектакль – это режиссер плюс художник-постановщик. Ну а поскольку у вашей администрации нет денег на достойного художника, то в нашем случае спектакль – это режиссер, то есть я.

– А как же артисты? – не унимался Бранцев.

– В современной мировой практике последнего десятилетия актер вторичен, – парировал Борджиа, – а последний трэнд – это полный отказ от актеров.

– То есть как – полный отказ? – заволновались артисты.