Крестьянские восстания в Советской России (1918—1922 гг.) в 2 томах. Том первый

Следует отметить, что с начала августа 1918 г. в «Известиях ВЦИК» стали регулярно печатать «Бюллетени деятельности чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениям по должности». Так, в «Известиях ВЦИК» в августе 1918 г. сообщалось об антибольшевистских выступлениях в деревне и предпринимаемых ВЧК мерах по их ликвидации197. В «Бюллетенях ВЧК» впервые появилась терминология, характерная для всех последующих информационных источников данного ведомства. Так, любое проявление недовольства крестьян политикой Советской власти квалифицировалось как контрреволюционное и по своему характеру кулацкое. Организаторы и активные участники крестьянских восстаний относились к числу кулаков или лиц, попавших под их влияние. «Бюллетени ВЧК» свидетельствовали, что главным содержанием политики Советской власти в деревне летом – осенью 1918 г. была борьба за хлеб, которую власть вела с крестьянством, опираясь на созданные на местах комитеты бедноты. Приведенные в них факты зверских убийств крестьянами комбедовцев, членов реквизиционных отрядов, советских и партийных работников и ответных массовых расстрелов и взятие заложников свидетельствовали о ее крайне ожесточенном характере. В связи с этим данный периодический источник показывает весь ужас гражданского противоборства, его трагические последствия для судеб миллионов людей. Осенью 1918 г. появился еще один информационный источник ВЧК о положении на местах – «Еженедельник чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией». В его выпусках публиковались доклады и статьи сотрудников ВЧК о контрреволюционных выступлениях, обобщался опыт их подавления. Например, система заложничества, широко применявшаяся ВЧК в годы Гражданской войны в отношении врагов Советской власти, вырастала из практического опыта, полученного органами ВЧК в ходе ликвидации крестьянских восстаний летом – осенью 1918 г. В одной из статей указывалось, что, как правило, после их ликвидации организаторы восстаний скрывались, и вся ответственность за их последствия возлагалась на рядовых участников. Чтобы избежать подобной ситуации, предлагалось активное использование института заложничества как профилактической меры против деятельности в деревне контрреволюционных элементов и организаций198.

Мемуары и воспоминания образуют комплекс взаимодополняющих источников личного происхождения. Этот своеобразный исторический источник, имеющий субъективный характер, в котором раскрываются мысли и чувства очевидцев событий прошлого, дополняет другие свидетельства изучаемой эпохи, придает определенный колорит историческому времени, в котором происходил сложный и трудный процесс становления Советского государства. Так, при изучении мемуарной литературы, связанной с махновщиной, следует учитывать мотивацию авторов, обусловленную их участием, стремлением порой приукрасить свою роль в исторических событиях199. Помимо этого, многие публикации личного происхождения содержат множество неточных сведений о махновщине. Примером может служить брошюра бывшего белогвардейского офицера Н. В. Герасименко200. Таким образом, источники мемуарного характера требуют критического отношения и сопоставления с другими свидетельствами.

При изучении взаимоотношений крестьянства и власти в Советской России для автора данной работы полезную роль сыграли воспоминания Лив Нансен-Хейер о своем великом отце Фритьофе Нансене, Нобелевском лауреате, полярнике, выдающемся общественном деятеле 1920-х гг.201 Нансен оказал весомую помощь России в условиях борьбы с голодом в 1921—1922 гг., являясь верховным комиссаром организации общеевропейской помощи голодающим в Советской России. Он издал в 1923 г. книгу «Россия и мир», в которой признал за русским народом большую будущность и считал этот народ призванным выполнить великую миссию: принести Европе духовное обновление. В данной книге, хотя и косвенным образом, по существу опровергался тезис о неком руководстве подрывной деятельностью в Советской России со стороны белоэмиграции. Среди множества недоброжелателей, пытавшихся помешать Нансену в деле помощи голодающим, особенно усердствовали именно русские белоэмигранты. В сентябре 1921 г., выступая с трибуны Лиги наций, Нансен прямо указал на «центральную агентуру» из «ненавистников Советов», которая находилась в Париже. Именно она методами нелепой лжи, клеветы, интриг и сплетен пыталась помешать Нансену202. Подобную позицию белоэмигрантов Нансен объяснял их мнением, что помощь голодающим укрепит Советское правительство. Примечательно, что сам Нансен не признавал партийной политики, не питал никаких симпатий к компартиям, рабочему движению, считал невозможным решить классовые противоречия путем борьбы. По его мнению, партийная борьба препятствует объединению народа для решения крупных общенациональных задач. Взгляды его характеризовались как праволиберальные, ближе к консервативным.

Дочь Нансена описала впечатления отца о посещении им голодающих районов Поволжья и Украины: «Я заранее готов был увидеть страдания, смерть и человеческое горе. Но я не предполагал, что увижу целые селения и даже целые провинции, где все только и живут в ожидании смерти-избавительницы. Я не был подготовлен к тому, что увижу мужчин и женщин, которые доведены голодом до самых черных деяний. То, что мы увидели, описать невозможно…»203. Нансен не отрицал, что Советы несут свою долю ответственности. Одновременно он пытался понять коммунизм: «Мы не должны забывать, какие обстоятельства ему предшествовали. Переворот был неизбежен». Но форма правления вызывала у него недоуменное покачивание головой. Ему казалось, что все возвращается к старому, с той только разницей, что это старое перешло в новые руки. Как говаривал Нансен, пожимая плечами, формы правления временны и преходящи, но это дело русского народа, в котором дремлют неизведанные силы. Борьба Советов за восстановление своей разоренной страны, утверждал Нансен, – личное дело самих русских, в которое никто не должен вмешиваться. При этом будущая Россия воспринималась как часть Европы, способная «к восстановлению равновесия между производством и потреблением в Европе»204.

Героические и одновременно трагические годы Гражданской войны привлекают внимание литераторов205. Обращение к литературным произведениям как историческому источнику сравнительно недавно вошло в исследовательскую практику. Так, известный историограф и источниковед М. М. Мухамеджанов справедливо отмечает, что «нельзя пренебрегать творениями мастеров слова… Особый интерес вызывают те произведения, которые посредством приемов художественного творчества в обобщенном виде отражают реальную действительность во всех ее ипостасях. Персонажи этих сочинений могут быть вымышленными, но они вобрали в себя типичные черты людей различных социальных групп, занятий, образа жизни»206.

В качестве примера можно привести объемный роман Н. С. Данилова «Жернова» (592 стр.), в котором с исторической правдивостью освещены революционные и послереволюционные события в России (книга первая), среди участников – известные исторические деятели. Вторая книга романа посвящена повстанческому движению крестьян на Средней Волге весной 1919 г. – «чапанной войне». Автор романа – писатель, журналист, фронтовик Великой Отечественной войны, написал роман о своей малой родине. Он использовал архивные материалы (они удачно и ненавязчиво вплетены в контекст художественного повествования), документы музеев, консультации с местными историками, беседы с очевидцами событий из Самарской и Ульяновской областей, городов Тольятти (в прошлом центр «чапанки» Ставрополь), Сенгилея, сел Новодевичья, Белого Яра, Нижнего Санчелеева, Тимофеевки, Новой Васильевки, Федоровки. В заключении автор написал: «Глубокое знакомство с историческим материалом содрогало душу. Мне, атеисту, коммунисту с многолетним стажем, хотелось надеть христианский крест. Убежденно считаю, что крестьяне Средней Волги, пострадавшие во время Чапанной войны (расстрелянные, утопленные, лишенные свободы), заслуживают реабилитации и общего памятника жертвам кровавой расправы»207. Книги, подобные данному роману, в полной мере могут служить в качестве исторического источника208. Они создают непередаваемый колорит и дух ушедшей эпохи, освещают историю повседневной жизни в условиях революционной трансформации российского общества. В контексте трагических событий крупного крестьянского восстания раскрываются чувства, эмоции, настроения, стремления, надежды и ожидания, мотивация поступков и другие психологические аспекты поведения участников и очевидцев исторических событий прошлого. Литературные произведения способствуют раскрытию и восприятию специфики крестьянской ментальности, основанной на традиционалистских и консервативных ценностях крестьянского жизненного уклада. Познание духовного и психологического состояния народа позволяет осмыслить процесс резкого перехода от крестьянского смирения к вооруженному сопротивлению.

Таким образом, использование разнообразных групп и видов источников, представленных в источниковедческом обзоре, позволило автору диссертации собрать достаточную и достоверную источниковую базу для раскрытия цели и задач, поставленных в исследовании. Указанные источники дают ключ к пониманию подлинных причин, движущих сил, характера и итогов крестьянского протестного движения. Привлечение разнообразных документов, отличающихся по происхождению и авторству (в т.ч. диаметрально противоположных), является важнейшим условием комплексного восприятия документальных материалов, позволяющим осмыслить картину крестьянского движения с двух позиций – крестьянина и власти. Крестьянские документы отражают накопление политического опыта в протестном движении, отразившегося в росте его организованности: создании военных штабов и комендатур, исполкомов, печатных органов, программных документов, организации агитационно-пропагандистской работы, хозяйственной деятельности и пр. Особый интерес представляют крестьянские документы программного характера.

1.3. Теоретико-методологические аспекты изучения крестьянского вопроса

В контексте взаимоотношений крестьянства и власти (государства) главный вопрос, который остался без ответа в XX – начале ХХI в. – о пределах вмешательства государства в аграрную сферу. В этой связи ключевыми представляются вопросы, связанные с разработкой политики государства в отношении крестьянства. Формирование оптимальной политики, учитывающей интересы и потребности крестьянства как социальной группы в обществе, должно основываться на выявлении и учете объективных тенденций и факторов, определяющих вектор аграрной эволюции. В ходе исследования темы автор диссертации пришел к пониманию, что без решения этого насущного вопроса невозможно создать гармоничное сочетание и соответствие интересов власти в лице государства и крестьянского населения страны, которое позволило бы предупредить проявления протестных настроений и форм активного или пассивного сопротивления.

Историческая интерпретация теоретико-методологических аспектов взаимоотношений крестьянства и государства позволяет выявить истоки и предтечи политики Советского государства в отношении крестьянства. В этой связи важное значение представляет знаменательная дискуссия между марксистами и их оппонентами по поводу грядущего общества – социализма, которая имела место на рубеже XIX – XX вв. Одно направление ориентировалось на всемерное укрупнение и обобществление крестьянских хозяйств, другое отдавало предпочтение мелкому крестьянскому хозяйству, настаивая на его живучести. Предмет данной дискуссии имел особое значение для крестьянства России, составлявшего 4/5 населения всей страны. Именно Россия после Октября 1917 г. стала полигоном для проведения марксистских экспериментов на практике. Осмысление данной дискуссии позволяет выявить факторы, которые обусловили специфику политики нового государства в Советской России в условиях его становления, получившей название политики военного коммунизма.

Гипнотическое влияние успехов европейского капитализма в индустриальном развитии, начиная со второй половины XIX века на представителей общественной мысли, в первую очередь на марксистов, создавало представление, что капитализация всего мирового хозяйства является только вопросом времени. В сравнении с капиталистическим хозяйством все остальные формы хозяйственной организации воспринимались как отсталые. Подобный взгляд распространялся не только на сферу промышленности, но и на все остальные области хозяйственной деятельности. Перспектива земледелия считалась предрешенной: последняя твердыня семейного производства должна была капитулировать перед тотальным натиском машинной индустрии и капитала.

Основоположник теории марксизма Карл Маркс [См.: Персоналии в Приложении 1] утверждал об однозначном превосходстве крупного хозяйства не только в промышленности, но и в земледелии, отмечая обреченность мелкого крестьянского хозяйства в борьбе с крупным капиталистическим производством. Он писал, что в земледелии крупная промышленность действует даже с большей революционностью, уничтожая крестьянина и выдвигая на его место наемного рабочего. Мелкому собственнику Маркс предрекал неизбежную гибель повсюду. Его объяснение основано на существовании пределов развития мелкой собственности. Такой момент, по Марксу, как раз и наступил: мелкая собственность гибнет вследствие развития крупного сельского хозяйства, поскольку она, по утверждению Маркса, по самой своей природе исключает развитие общественных производительных сил, общественные формы труда, общественную концентрацию капиталов, а также возможность для прогрессивного применения науки209.

Фридрих Энгельс, как и Маркс, считал, что мелкая собственность в земледелии все более и более исключается промышленным прогрессом, уровень зрелости которого в условиях капиталистического развития к концу XIX века, по оценке Энгельса, создал материальные и интеллектуальные предпосылки для перехода к общественной собственности. Чтобы исключить неясности в толковании понятия «мелкий крестьянин», Энгельс дал четкое его определение: это есть собственник или арендатор – в особенности собственник – кусочка земли, не больше того, что он может обработать при помощи своей собственной семьи, и не меньше того, чтобы иметь возможность прокормить свою семью. Развитие капитализма, по описанию Энгельса, «перерезало жизненный нерв» именно у такого мелкого крестьянина—собственника, в результате мелкое хозяйство обречено на гибель. Виновной Энгельс называл индивидуальную форму владения, которую он связывал с устаревшим способом производства, принадлежащим прошлому, а «вошедшее в плоть и кровь» чувство собственности объявлял предрассудком. Энгельс считал, что если мелкие крестьяне будут и дальше настаивать на своем единоличном хозяйстве, то неминуемо лишатся не только своего участка земли, но и дома, усадьбы.

Критикуя программу французских социалистов за стремление защитить мелкого крестьянина и его собственность, Энгельс утверждал, что такая защита оказывает крестьянину медвежью услугу: она защищает не его свободу, а лишь особую форму его рабства, она затягивает существование такого положения, при котором он не может ни жить, ни умереть. Отвергая намерения помочь выживанию мелкого собственника, Энгельс предлагал настойчиво разъяснять крестьянам безнадежность их положения, невозможность сохранить за ними их собственность, уверенность, что капиталистическое крупное производство раздавит их устаревшее мелкое хозяйство. В крестьянине—собственнике Энгельс видел лишь будущего пролетария. Игнорирование такого подхода он воспринимал как нарушение основных программных принципов социалистов210.

Как Энгельс представлял себе отношение к мелкому крестьянину в случае прихода к власти социалистов? Его точка зрения оставалась неизменной: социализм заинтересован вовсе не в сохранении индивидуального владения, а в его устранении: там, где оно существует, становится невозможным общее владение. В повестке дня по—прежнему остается неизбежная гибель мелкого крестьянина. При этом, однако, Энгельс оговаривал нежелательность насильно экспроприировать мелких крестьян: политика по отношению к мелким крестьянам рассматривалась прежде всего в том, чтобы их частное производство, их собственность перевести в товарищескую, но не насильно, а посредством примера, предлагая общественную помощь для этой цели. Крестьянам предлагался единственный путь – самим вести крупное хозяйство в интересах общей пользы211.

В марксизме не было четко сформулированной программы построения социализма – он не предлагал никаких детальных проектов построения будущего строя. Но основные черты понимания социализма212 проступали в марксовой критике капитализма: отказ от частной собственности, рынка, от денег, ликвидация разделения труда между городом и деревней (это означало урбанизацию деревни путем превращения крестьян в рабочих на сельскохозяйственных фабриках или в коллективных хозяйствах). Программа будущего у Маркса вполне определенно представляла собой единый проект национализации, обобществления и планирования, дополненный революционным принуждением. Маркс вполне четко выразил свое одобрительное отношение к принудительным мерам определением революций как локомотивов истории и насилия в качестве повивальной бабки истории.

В сочинениях Маркса и Энгельса можно обнаружить высказывания о путях преодоления при социализме существенных различий в образе жизни городского и сельского населения, о рациональном распределении свободного времени и воспитании всесторонне развитых членов общества. Для марксистов определяющее значение имела целевая установка: посредством ликвидации частной собственности «вырвать сельское население из изолированности и отупения»213. Данные положения олицетворяют абстрактный прогноз на будущее. Можно при этом заметить, что подобный прогноз во многом повторяет идеи утопического социализма. Так, еще Томас Мор в своей «Утопии» представлял будущие поселения в виде удобно расположенных домов с коллективным приготовлением пищи, жители которых любят досуг, публичные чтения, а духовные удовольствия считают главными. Цель такого жизнеустройства – избавить людей от телесного рабства, даровать им как можно больше времени для духовной свободы и просвещения – в этом виделось счастье жизни214. Описательность грядущего социалистического общества общими, обтекаемыми характеристиками объединяла марксистов с утопистами.

Новый быт коммунистического поселения Энгельсу представлялся высокоиндустриальным: с применением электричества, газа, с отоплением жилища горячей водой, общественным питанием. В материальном достатке и развитой инфраструктуре домашнего быта труженика промышленности и сельского хозяйства Маркс и Энгельс видели необходимые предпосылки для формирования высокой духовной культуры не только отдельного индивидуума, но и в обществе в целом. В этой связи ими был провозглашен лозунг общества трудящихся: свободное развитие каждого является условием свободного развития всех. Позднее Маркс конкретизировал лозунг, разъясняя, что в коммунистическом обществе не рабочее, а свободное время будет мерилом общественного богатства. В чем выражался этот тезис? Свободное время должно быть предназначено для досуга, образования, интеллектуального развития, товарищеского общения, свободного развития физических и интеллектуальных сил, открывающих простор для развития личности215.

Одним из главных выразителей марксистских воззрений в аграрной трансформации в конце XIX – начале XX века является Карл Каутский. Признавая факт, что сельское хозяйство развивается не по такому же шаблону, как развивается промышленность, а подчиняется своим собственным законам, он отмечал, что из этого обстоятельства еще никоим образом не вытекает вывод о противоположности и несовместимости процессов развития сельского хозяйства и промышленности. Одну из важнейших отличительных особенностей земледелия Каутский видел в неразрывной взаимосвязи производства с домашним хозяйством216.Каутский доказывал, что крупное хозяйство в техническом отношении превосходит мелкое во всех значительных отраслях сельского хозяйства, хотя и не в такой степени, как в промышленности. Машинное производство в крупном хозяйстве, утверждал он, гораздо совершеннее, чем в мелком. В данном случае обоснование Каутского, в отличие от его оппонентов, отличается более серьезной аргументацией. Он ясно представлял себе существование в аграрной сфере более серьезных препятствий и трудностей для применения машин, чем в промышленности. Технические – выражались в необходимости подстраивать машину под рабочее место, а не наоборот; экономические – в возможности использовать машину в сельском производстве сравнительно короткое время в году. К последним относилась и взаимосвязь внедрения машин с уровнем заработной платы работников.

Перспективу машинного производства Каутский связывал с использованием электричества, что признавалось им выгодным лишь в крупных хозяйствах. Наряду с этим он называл преимущества крупных хозяйств в коммерческом плане, а также возможность специализировать орудия труда и сам труд путем разделения ручного квалифицированного труда (Каутский называл его интеллигентным), что позволяло эффективнее использовать научные знания. Учитывая такие аргументы, Каутский считал, что соотношение крупного и мелкого хозяйств в сельском хозяйстве с технической стороны не может быть спорным вопросом. Гораздо сложнее, на его взгляд, обстоит дело с экономической стороной. В условиях капитализма, по Каутскому, нельзя ожидать конца ни крупного, ни мелкого производства. Но это не означает возможность и способность конкурировать: мелкое хозяйство перестает быть конкурентом крупного. Оно выполняет функции своеобразного спутника, поставляя для крупного хозяйства товар – рабочую силу и сырье, одновременно являясь покупателем его продукции. Таким образом, различные формы земледелия, по выражению Каутского, «уживаются» друг с другом217. Правота предложенной Каутским схемы подтвердилась в условиях современных развитых капиталистических стран.

Техническую отсталость аграрной сферы своего времени Каутский связывал с институтом частной собственности на землю, считая крестьянскую собственность главной причиной обнищания крестьянства. Он отмечал отдельные положительные стороны мелкого хозяйства – большее прилежание крестьян, личный интерес. Но и эти черты, в трактовке Каутского, не означали возможность получения большей продуктивности мелкой формы хозяйствования, а свидетельствовали лишь о скромности притязаний мелких собственников. Недостойный человека образ жизни мелких крестьян, их сверхчеловеческое трудолюбие, чрезмерный труд, «фанатизм собственности» он называл признаками отсталости. Каутский сравнивал мелких собственников с вьючными животными, которые работают всю жизнь, отдыхая лишь во время сна и еды. Собственность, по Каутскому, не только заставляла крестьянина надрываться сильнее рабочего, но и сужала размер его потребностей до возможного минимума, делая их даже ниже уровня потребностей сельского наемного рабочего218.

Удлинение рабочего дня, ограниченность потребностей мелкого крестьянина, пояснял Каутский, неизбежно сказываются негативными последствиями на детях, семье, образовании. Образование, необходимое для рационального хозяйства, трудно совместить с условиями жизни крестьянства219. В деревне, по описанию Каутского, духовной жизни, которая повышала бы умственный уровень, не существует: «Единственным средоточием общественной жизни служит кабак, который, однако, является точным отражением духовной пустоты, деревни и заглушает зародыш духовного общения сивухой»220. Эти условия он противопоставлял возможностям, которые создавало крупное сельскохозяйственное производство для своих рабочих: улучшение материального положения, подъем нравственного уровня, распространение просвещения.

Приведенная выше аргументация Каутского послужила ему основой для критики доводов Давида о преимуществах психологии собственника, отражающей стимулирующую роль частной собственности. Давид, отмечал Каутский, противопоставлял не столько мелкое и крупное земледелие, сколько индивидуальный труд и общественный, доказывая превосходство не мелкого хозяйства, а превосходство частного хозяйства и частной собственности221. Каутский одним из первых обратил внимание на проблему использования деревни в качестве источника накопления средств для общей модернизации. Он писал, что всевозрастающая часть созданных в деревне ценностей беспрерывно уходит в город, не возмещаясь соответствующим эквивалентом. Только ничтожная часть государственных налогов, по свидетельству Каутского, расходовалась на нужды села. Крестьянин, внося свою долю на покрытие культурных потребностей населения, не имел практически никакого доступа к благам культуры. Свои рассуждения Каутский дополнил обоснованием «эксплуатации деревни городом». В связи с этим, по мнению Каутского, настоятельной необходимостью стала проблема устранения культурной противоположности города и деревни222.