Полная версия
Государство чувств. Ориентирование во внутреннем мире
Всегда ли нужны имена для наших чувств? Для себя – не достаточно ли обозначать чувство к человеку самим именем этого человека? Абстрактные прозвища можно приберечь лишь для внешнего общения – так гражданам своего государства выдают заграничный паспорт.
Есть люди, которые «любят свою жену» безотносительно к её личности, просто у них свойство такое – любить свою жену, даже если одну женщину в этой роли заменить на другую. Это чувство удобно, но до ужаса безлико, оторвано от живого человека. Оно не связано с лучшим, что есть в «любимой», не противоборствует худшему, не подвигает к совершенствованию ни её, ни «любящего».
Нечто подобное можно сказать о любом чувстве к человеку, оторванном от его индивидуальности. Свойство «любить своих детей», если оно уводит от любви к конкретному, именно этому ребёнку, уводит и от возможности плодотворного родительского участия в его жизни. Свойство «любить своих родителей» безопаснее, но и оно может стать тягостным, если скрывает в себе безразличие к родительской индивидуальности.
В любом случае важно очеловечить, персонифицировать абстрактное чувство, чтобы оно приобрело настоящую глубину и жизнеспособность. Чтобы любовь относилась к человеку, а не к его месту в твоей жизни.
Чувство любви может представляться иллюзорным из-за скоротечности или даже отсутствия обострённого отношения к тому, кого любишь, из-за того, что оно кажется вечным, а оказывается смертным. Но как бы ни было оно сдержанно или кратковременно – это всегда наиреальнейшее чувство, способное открыть перед тобой не только ценность чужой души, но и многое достойное внимания в тебе самом.
«Истинная любовь приближает даже наиболее легкомысленных к центру бытия».
МетерлинкЛюбовь к чему-то или к кому-то одному органически связана с невниманием ко многому другому. Это невнимание может быть незаметно или несознаваемо, но оно – шлейф любви, который тем шире, чем любовь могущественнее. Иногда нам хочется изо всех сил расширить понятие любви: «всеобъемлющая любовь не только психологически возможна; она единственно полный и конечный способ, которым мы можем любить» (Тейяр де Шарден). Но невозможно повернуться ко всему и ко всем сразу. Любовь – это всегда выбор.
О том, насколько сильно чувство к человеку, надёжнее судить не по высоте экстатических взлётов, а по глубине спадов – точнее, по их НЕглубине. Сильная любовь, как хороший мотор у самолёта, позволяет быстрее и легче выходить из пике.
Не бывает общего чувства любви – одного на двоих. При самой большой взаимности всё-таки всегда существуют два различных чувства, одновременность которых говорит лишь о том, что они достаточно успешно снабжают друг друга необходимыми ощущениями. Они совершенно не обязательно должны быть однородны и равнозначны.
Взаимность уменьшает самоотверженность любви. Когда знаешь, что тебя тоже любят, неминуемо начинаешь относиться к себе как к тому, чем дорожит любимый человек, – с некоторым особым вниманием.
Слепо ли чувство любви?.. Можно сказать и так, но ведь и всякое чувство слепо в том, что касается не его, а других чувств. В достаточно демократическом государстве чувств слепота каждого из них мало заметна: поддерживая друг друга и даже противоборствуя, они обеспечивают тем самым необходимую полноту зрения в целом. Только когда у власти чувство-диктатор, чувство-деспот, его слепота может сказаться на всём сознании. Правда, слепота любви – не худший вариант. Ведь любовь несёт нам и особое глубинное зрение.
«Чем больше милостей женщина дарит мужчине, тем сильнее она любит его и тем меньше любит её он».
ЛабрюйерЭто печальное свойство довольно симметрично и присуще не только любовным отношениям. Оно наблюдается почти всегда, когда один человек проявляет чувство к другому.
Об этом надо помнить – и преодолевать в себе хотя бы настолько, чтобы не быть жестоким к чужому чувству, не умеющему или не желающему прибегать к тактическим ухищрениям.
«Дружба – не взаимное общение с улыбчивым лицом; истинная дружба – это прилив доброжелательности, ликующей в глубине сердца.
Дружба не нуждается ни в совместном житии, ни в частом общении. Лишь согласное ощущение жизни приносит крепость узам, называемым дружбой».
«Тирукурал»Чувство дружбы возникает, когда вспышки прошлых соприкосновений с человеком начинают по-особенному радостно освещать и новое, и даже воображаемое общение. Благодаря этому, дружба превращается из суммы воспоминаний в состояние.
«Истинная цена дружбы определяется более тем чувством, какое испытываешь, нежели тем, какое вызываешь».
РуссоОт обыденного приятельства дружба отличается прежде всего таким тяготением к душе другого человека, которое побуждает сопереживать не только приятным и благородным её состояниям, но и всем остальным. Это благотворно и для твоего друга (разделением внутренних тягот и сторонней поддержкой в их преодолении), но особенно – для тебя самого. Именно затруднительные душевные положения наиболее поучительны, и чувство дружбы к человеку открывает возможность вместе с ним воспринимать эти поучения.
«Есть предел, далее которого не должны заходить права дружбы, – следует уважать наклонности и правила каждого человека и его представления о своём долге, может быть и произвольные сами по себе, но оправданные состоянием души, которая возлагает на себя обязательства».
РуссоЧувство веры часто сравнивают, особенно сами верующие, с чувством любви. При этом всегда находится немало людей, которые, не испытывая того или другого из этих чувств, готовы отрицать или преуменьшать их ценность. Видимо, таковы защитные рефлексы иных чувств, властвующих над сознанием.
Вера – это убеждённость в том, в чём не убеждена логика. То, в чём логика убеждена, принято называть знанием.
При сопоставлении чувств разных людей возникает некоторая сложность в различении этих понятий, свидетельствующая об их условности. То, что для одного является знанием, так как соответствует его логическому чувству, другой будет склонен называть верой, если его чувству логики это не соответствует.
Воздействие развитого чувства веры на остальные чувства обычно заключается в преломлении воспринимаемых и порождаемых ими ощущений. При этом лучики, идущие от веры, освещают каждое из других чувств, а лучики, идущие от отдельных чувств, собираются в чувстве веры. Чистота чувства веры в том, чтобы преломление не оказалось искажением, обманывающим другие чувства в их ожиданиях.
«Как ни глубока вера, она никогда не бывает полной. Её необходимо беспрестанно поддерживать или, во всяком случае, не давать ей разрушаться».
Сартр«Логический разум человека дополняет нашу веру, придаёт ей более определённые черты, устанавливает её ценность среди других переживаний, наделяет веру словами и формой, облегчающей её понимание. Но он не создаёт её, не может спасти от умирания».
ДжеймсНасилие сообщества многих чувств над каким-нибудь отдельным чувством, именуемое волей, не всегда достойно восхваления. Это лишь суррогат более целостного и гармоничного состояния, когда чувство, противоречащее общей внутренней ориентации, всё же включается в круг душевного единства, когда и этим неуживчивым чувством человек ощущает смысл каждого своего поступка.
Воля человека не является в нём чем-то особым, самостоятельным. Это такое же следствие соотношения между его чувствами, как течение реки – следствие рельефа местности.
Рельеф чувств определяет течение воли, хотя не обязательно обеспечивает её цельность, полноту и определённое направление. Поток воли может и закрутиться водоворотом, и расщепиться на множество ручейков, и застояться тусклым болотом. Наконец, он может просто оскудеть, пересохнуть. Благо тому, кто знает свои источники и не даёт им иссякнуть.
Для устремлений отдельных чувств замечательно подходит слово «наклонности». Оно создаёт точный образ покатости, способствующей движению воли в определённую сторону, но не диктующей однозначного поведения, потому что не обязательно катиться под гору – можно удержаться, можно даже карабкаться вверх, только это требует усиленного противодействия остального сознания.
«Воля – это стремление к счастью.
Я хочу – значит: я хочу быть счастливым. Подавление человеческого стремления к счастью – значит подавление и воли человека».
ФейербахСоциальные инстинкты, побуждающие человека к внеэгоистическому поведению – альтруизм, патриотизм и пр., – это такие же чувства, как и те, что направлены на достижение чисто индивидуальных целей. Они равноправные граждане государства чувств, так что эгоистичность является отнюдь не обязательным оттенком представления человека о своём счастье.
По-видимому, хотя бы зародыши социальных чувств существуют в сознании каждого человека. Их кажущееся отсутствие или недостаточность свидетельствуют только о неумении или нежелании разглядеть в себе эти чувства, оценить их по достоинству.
Наше поведение иногда не столько выражает чувства – то есть намеренно или невольно обнаруживает их перед окружающими, – сколько примеряет собственные переживания перед зеркалоподобным людским восприятием. Мы копаемся в своём сознании, как в гардеробе, вытаскивая на свет божий то одно, то другое внешнее состояние, скроенное каким-нибудь чувством, – может, не очень значительным, но достаточно искусным, чтобы вызвать человеческое одобрение. Тщеславие опасно тем, что придаёт излишнее значение этим нарядам и готово предоставить удачливому чувству-портному власть, не соответствующую его способностям к управлению.
Прирождённым правителем государства чувств является чувство призвания. От страстей-самозванцев, часто стремящихся подделаться под него, это чувство отличается спокойной уверенностью в своих правах, в своей власти: может быть и не всеохватной, но неуклонно возрастающей власти над сознанием.
«Страсти жестоко снисходительны к самим себе» (Гельвеций). Эта снисходительность неизбежна и не заслуживает упрёка в пределах каждого отдельного чувства. Но с точки зрения сосуществования с остальными чувствами такой эгоизм может стать действительно жестоким, причиняя вред и другим «страстям», и всему сознанию в целом, и в конечном итоге – самому эго.
«Не просчитывайся в расчёте, помни сумму, помни, что она больше своей части, то есть что твоя человеческая натура сильнее, важнее для тебя, чем каждое отдельное твоё стремление, предпочитай же её выгоды выгодам каждого твоего стремления, если они как-нибудь разноречат».
ЧернышевскийПонимать свои желания хорошо, но не всегда обязательно. Это нужно лишь для того, чтобы привлечь логику на помощь в их осуществлении, однако многие чувства способны обойтись и без такой поддержки. Понимание собственных стремлений может порой оказаться даже опасным: когда они ещё не созрели и неосознанность служит им защитой от преждевременного толкования, искажающего их дальнейшее развитие.
Осознавать свои чувства – значит отражать каждое на все остальные, во всяком случае на главные из них. Мало, например, логически осознать любовь, то есть отразить её на чувство логики. Восприятие чувства логики чувством любви тоже имеет значение.
«Только сильные страсти, более осведомлённые, чем здравый смысл, могут научить нас отличать непривычное от невозможного, что почти всегда смешивают люди благоразумные».
ГельвецийИменно чувства, отличные от логического, помогают нам вырваться из рациональной плоскости – и в этом рывке найти свободу, которой не хватало до этого.
Благожелательность, дружеские отношения важны между любыми чувствами, а особенно между сильными и слабыми. И рабская приниженность и надменный деспотизм чувств – уродуют их.
Некоторые чувства, не стремясь властвовать над соседями по сознанию, тем не менее как бы озаряют их своим светом – и в этом освещении другие чувства начинают по-новому воспринимать приходящие к ним ощущения.
«Если что и придётся претерпеть, взявшись за прекрасное дело, это тоже будет прекрасно».
ПлатонСреди чувств многие нуждаются в опыте, в обучении, в знаниях, но иные – только в том, чтобы их оставили в покое, чтобы они могли естественным образом существовать и развиваться чисто инстинктивно.
То, что каждое чувство в принципе неповторимо, не исключает взаимоподобия некоторых из них – при одновременном или разновременном (чаще) существовании. Разная направленность чувств не играет здесь главной роли.
Жизненный опыт похожих чувств частично обобществляется или наследуется ими. Эти «навыки чувствования» расширяют спектр чувства, но иногда наносят ему урон, снижая непосредственность и яркость восприятия.
«Дружба», «любовь», «симпатия», «ненависть»… – каждое из этих названий обозначает скорее не вид того или иного чувства к человеку, а свойство этого чувства. Чем глубже чувство, тем менее пригодно для него однозначное название. Своей определённостью и предвкушением необходимых мер воздействия общие имена чувств похожи на заголовки статей уголовного кодекса. Не так уж много подданных в государстве твоего сознания, чтобы приговаривать их к обязательному ношению ярлыков. Разве что в рабочем порядке употребить какую-то из категорий – для удобства, для решения конкретной задачи самопознания.
Не только давать чувствам имена – вообще говорить о них нужно поменьше. При самых добрых намерениях искренность слов ограничена и убога. Намного существеннее поведение, проявление чувств. Такое проявление чувств, которое скорее диктует слова, чем подчиняется им.
Часть третья. Главные чувства
Размышления и сны
Чувство дружбы: любовь к ближнему
Дружелюбие и дружеская любовь
Чувство дружбы относится к наиболее естественным, наиболее привычным человеческим чувствам. Но диапазон его велик: от тёплого приятельства до пронзительной страсти. Можно до бесконечности изучать закономерности психической механики дружбы. Можно выделить дружбу-привычку и дружбу-отдушину, дружбу-полезность и дружбу-долг, дружбу-господство и дружбу-рабство… И всё же попробуем сосредоточиться не на психологических подробностях, а на основных чертах этого чувства. В чём же они, эти основные черты?
Наверное, сердцевина чувства дружбы – это любовь, если не бояться обращения к такому пронзительному слову. Надо лишь его уточнить. Любовь дружеская отличается от любви мужчины к женщине и женщины к мужчине отсутствием того особого напряжения, которое существует между полюсами пола. Дружеская любовь отличается от любви милосердия своей определённостью, направленностью именно на этого человека. Чувство дружбы в его наиболее светлых проявлениях – это и есть любовь к ближнему, к тому самому конкретному живому человеку, который рядом с тобой.
Не всегда, конечно, чувство дружбы становится такой любовью. Для нас важно, что оно может ею стать. Что-то приходит к нам само, чем-то мы можем помочь или помешать развитию чувства. И особую роль в этом играют два наших душевных качества: общая расположенность к дружбе (дружелюбие) и глубинная способность к дружеской любви.
Дружелюбие создаёт множество возможностей. Оно заметнее как человеческое свойство. Оно облегчает возникновение дружеского чувства, но не определяет его судьбу. Некоторые люди способны устанавливать симпатическую связь с первого знакомства, но не умеют ни с кем выйти за пределы тёплой приятельской расположенности.
Глубинную способность к дружеской любви обнаружить в себе труднее, но вряд ли она может вовсе отсутствовать в человеческой душе. Разведка и добыча этого драгоценного энергоносителя – важная задача внутреннего ориентирования.
Сон об усилиях милосердия
Комната, куда я вошёл, была заставлена шкафами и столами, но в ней не было ни дивана, ни кровати. Посреди комнаты лежало расшитое покрывало, а на нём страдало существо. Что за существо, откуда оно взялось – это мне было неизвестно. То ли с летающей тарелки, то ли из другого измерения. Существо было тонким и полупрозрачным. Оно мерцало перламутровым светом, и ему было плохо. Заметив меня, существо замерцало немного ярче, но чувствовалось, что из него уходят последние силы.
Помочь мерцающему существу никто, кроме меня, не мог: мы были одни в комнате, в доме, а может быть и в городе. Я рылся в шкафах, находил еду и лекарства, пытался укутать существо одеялами, чтобы его согреть, но всё это было не то. По мерцанию я понимал: не то, – но не мог понять, что же нужно. В доме стояла тишина, улица была пустынна, на чью-то ещё помощь рассчитывать было невозможно. Я притащил таз с водой для увлажнения воздуха, ставил пластинку с музыкой, включал вентилятор, калорифер, ионизатор, задергивал шторы, но всё это было не нужно.
Перепробовав всё, что мог придумать, я сел рядом. Может, его погладить? Я протянул руку, но почувствовал острые покалывания электрических разрядов. Это не была оборона: существо глядело на меня с надеждой и мольбой. А я ничем помочь не мог.
Мной овладело отчаяние.
Я склонился к мерцающему существу – и вдруг заметил, что словно отражаюсь в нем, в его груди: там виднелась моя крошечная фигурка, оцепеневшая в отчаянии. Но вот эта фигурка шевельнулась, встала, взглянула на меня, сидевшего неподвижно, и поманила меня к себе…
И я понял. Это существо просто ждёт меня, моего внутреннего внимания, моей любви – а я пытаюсь отделаться от него какими-то предметами. «Вот я здесь, с тобой», – подумал я, и тёплая волна нахлынула на меня. Существу становилось всё лучше и лучше, а мне – радостнее и светлее. Я заметил, что тело моё стало прозрачнее, и в груди виднелась крошечная фигурка мерцающего существа.
Мы поели, весело перекидываясь мыслями, и выбежали из дома на улицу, которая неожиданно оказалась оживлённой и многолюдной.
К себе или от себя
Во всём разнообразии дружеских чувств можно выделить две основные тональности, две возможных направленности чувства дружбы: к себе и от себя. Что лежит в основе моего чувства дружбы к этому человеку – потребность в собственном душевном удовлетворении или внимание к другу, к другому человеку?
Когда чувство дружбы направлено «к себе», оно удовлетворяет нашу потребность в наперснике, в особых отношениях с кем-то, не так важно с кем, даже потребность в альтруизме (границы которого весьма удобным образом сужены до одного человека) … Основным ориентиром такого чувства остаюсь я сам, мои особенности и мои устремления. При этом я могу быть снисходителен к другу, а могу быть и требователен: он должен не мешать мне дружить с ним.
Чувство дружбы, направленное «от себя», сосредотачивает меня не на своей личности, а на личности друга. Оно становится шансом на освобождение от сковывающей силы эгоцентризма. Требовательность относится уже не к другу, а к себе самому. За друга испытываешь ответственность, а это переживание совсем другой природы. Оно не исключает требовательности к другу, но это лишь часть борьбы за то, чтобы друг был самим собой. В этой борьбе мы можем стать для другого той точкой опоры, которую он не смог найти в себе. Требовательность здесь непременно сочетается с терпимостью, и усилия дружбы оказываются плодотворнее усилий любого иного чувства.
Обе направленности чувства дружбы могут довольно органично сочетаться друг с другом. Если один из этих импульсов становится основным, то возникает – как следствие – и второй. И всё-таки кажется, что наша человеческая задача – в постепенном движении от природно-естественного «к себе» к духовно-естественному «от себя».
Сон про магазин дружб
В зале было на удивление пусто. Никакой очереди нуждающихся в дружбе. Длинными рядами тянулись стойки, на которых, как пальто или костюмы, болтались на вешалках бумажные фигуры в человеческий рост. Лицом каждой фигуры была большая фотография, а вся остальная поверхность была покрыта текстом. Фигуры слегка колебались под медленными потолочными вентиляторами, рождая ощущение безмолвной терпеливой толпы, ожидающей невесть чего.
– Чего изволите?
Это был длинный отутюженный продавец. Лицо его выражало полнейшее равнодушие, а полусогнутая поза – величайшую угодливость. Целлулоидные глаза обежали меня с ног до головы, и продавец понимающе кивнул. Бесшумным скользящим шагом он подплыл к одной из стоек, выбрал несколько вешалок с фигурами и направился к плюшевой шторе, изогнувшись на мгновение в мою сторону:
– Пожалуйте в примерочную.
В комнатке за шторой не было зеркала, зато стояло кресло, в которое я был незамедлительно усажен. Продавец вывесил на дальней стенке одну из фигур. Лицо было приятное. Надписей было много, но я мог прочесть только две верхних, наиболее крупных: «НАДЁЖЕН» и «ОСТРОУМЕН». Продавец пододвинул мне поднос с биноклями. На каждом бинокле был указан срок: «Через 2 года»; «Через 5 лет»; «Через 10 лет»… Чем больше был срок, тем более мелкие надписи мог я различить на фигуре. Это означало, видимо, что через пять лет я пойму ранимость своего друга, а через десять – его внутреннюю сосредоточенность.
Когда я перебрал все бинокли, продавец подскочил к фигуре и перевернул её на другую сторону, где лицо было искажено гневом, а надписи были сделаны на мрачном фоне, отчего различить их было гораздо труднее. Здесь были обозначены отрицательные качества предлагаемого друга.
Видя, что я не проявляю энтузиазма, продавец заменил фигуру на другую, потом на третью. Замешательство моё становилось всё сильнее. «Извините», – пожав плечами, произнёс продавец, вынул из кармана трубочку с аэрозолем и брызнул мне в лицо. Я почувствовал, что всё во мне замерло, тело стало плоским, лицо застыло… Продавец подхватил меня, прицепил на свободную вешалку и понёс в зал.
Дружба – встреча чувств
Не будем путать чувство дружбы с тем, что называют просто дружбой. Дружба – это сочетание двух чувств, их взаимодействие, их развитие, их общие условия существования. Чувство дружбы – это круг индивидуальных переживаний, порою находящих отклик, порою односторонних, но всегда разворачивающихся в душе одного человека. Наверное, не бывает поэтому идеально симметричной дружбы, да и не может симметрия относиться к её достоинствам. Но если чувство дружбы остаётся совершенно безответным, что-то не так, по-видимому, в нём самом.
Как и любовь, дружба создаёт особое родство между людьми. В нём можно разглядеть большое или малое чудо преображения: чужое переходит в своё, стороннее в близкое, инородное в любимое. И когда это чудо возникает, многое зависит от того, какое мы примем в нём участие.
Чувство дружбы открывает перед человеком один из путей к душевному творчеству. К творчеству – с его удачами и неудачами. Здесь существуют и свои основы мастерства, и приливы вдохновения, и поиски творческого стиля. И, как во всяком творчестве, – выбор между мастерством и ремесленничеством.
Живые лица
Отвлекусь немного от книги, посоветовав то же самое и читателю. Если вспомнить те дружеские чувства, которые испытывал в прошлом, если подумать о тех своих друзьях, с которыми и сейчас связывают живые нити, можно попробовать на вкус, на соответствие жизни те мысли, о которых шла речь.
Вот передо мною встают лица моих друзей. Вот одно из них – родное и привычное. К себе или от себя направлено это моё дружеское чувство? Могу ли я мысленно войти в его обстоятельства жизни, почувствовать его боль и откликнуться на его интересы? Вкладываю ли я в наше общение свои творческие способности или просто позволяю им течь согласно рельефу повседневности?.. Ну-ка, ну-ка, не экономлю ли я здесь свою душу – и не слишком ли многое теряю на этой разорительной экономии?.. А здесь?.. А здесь?..
Без живых лиц, вошедших в мою или в твою судьбу, безжизненны мои или твои размышления. В этом смысле – почаще бы нам отвлекаться от книги!..
Сон про зеркальную дверь
Вокруг возвышались осанистые сосны с высокими кронами. Под ногами пружинил хвойный ковер. Мы шли с Альтером вперёд, зная куда надо идти, но не зная зачем. Альтер, мой лучший друг, шёл рядом, и нам обоим дышалось легко. Сосновый бор перешёл в смешанный лес. Нас вела тропинка, с которой уже нельзя было свернуть, – так плотны были заросли, подступающие справа и слева. Вдруг Альтер схватил меня за руку – и вовремя. Тропинку перегораживала высокая зеркальная дверь.
