Радость жизни с каждым вдохом. От рождения до совершеннолетия

14

Я всегда был высокого мнения о себе, на других смотрел через собственную призму значимости. Кто внушал мне силу, с теми я вел себя осторожно, но были дети, которые не внушали мне ничего настораживающего, и по отношению к ним я мог позволить себе дерзкое поведение. Пару раз в будущем я, недооценив ситуацию, наталкивался на физическую силу, с которой я просто ничего не мог поделать, меня буквально скручивали в бараний рог. После таких столкновений я просто был в недоумении откуда такая превосходящая физическая сила и не находил этому объяснений. Одно, после очередного такого урока, я понимал точно, в данной ситуации я зарвался на все сто процентов.

Однажды летом, мне было лет семь, мы с друзьями играли во дворе, как раз под моим балконом. Мы были втроем я, мой друг Саша и еще один мальчик, старше нас на пару лет, но нашего телосложения и роста. Я его воспринимал как равного себе. У меня с ним завязался спор, по поводу найденной вещи. Я считал правду на своей стороне, а он решил силой своего авторитета провести свое мнение. Но я категорически был против этого, и у нас завязалась борьба. В ходе, которой он ткнул меня лицом в землю, к тому же я порезал ладонь о битое стекло и вынужден был отправиться домой. Дома отец промыл мне рану и смазал зеленкой. Рана оказалась небольшой царапиной. Ребята подошли к балкону и позвали меня. Я вышел на балкон, внизу стоял мой обидчик и мой друг. Они пришли спросить как у меня дела, обидчик, узнав, что у меня все в порядке, предложил перемирие и дружбу, с чем я согласился. После этого случая у нас с ним на долгие годы сохранится чувство взаимного уважения.

Однажды мама купила мне большой черный пистолет как у красных Комисаров времен революции. Я этот пистолет просто обожал. Мы с детьми часто любили играть в «войнушки». Мы делились на две команды и начинали вести военные действия во дворе и подвале нашей пятиэтажки. Мы ползали по асфальту, и в траве, стараясь незаметно подкрасться к соперникам, потом следовало выскочить, выставить оружие и закричать пистолетную или автоматную очередь, в зависимости от того оружия, которое у тебя было. Иногда возникали споры, кто кого первым застрелил. Играли дети 6—9 лет. Старшие ребята, в спорных случаях, объясняли младшим, что тот не мог в него попасть, так как он бежал, и поэтому в него попасть было невозможно, или он заметил, что стрелявший кричал очередь, а оружием целился в другую сторону и так далее. Каждая батальная сцена могла длиться до десяти минут, но после ее окончания все повторялось вновь, только в этот раз команды менялись местами. Теперь одна команда удалялась в недоступное место и готовилась к наступлению, а участники второй команды выбирали места поудобней для засады и обороны. Всем этим боевым действиям велся счет побед, чтобы потом определить окончательного победителя.

И вот я играл с моим новеньким пистолетом, многие с интересом смотрели на мой пистолет, по крайней мере, мне так казалось. Он всем очень нравился. Мы с моим другом играли за домом. Там был колодец с задвижками на теплотрассу. Люк в колодец был открыт. И мы с другом залезли в колодец и вели из него обстрел по окружившим нас со всех сторон врагам, мы были в запале и орали в два горла на всю улицу. К колодцу подошла худощавая старушка и начала нас сильно ругать. Мы вылезли из колодца и отбежали от него, чтобы быть подальше от старушки. Она продолжала на нас кричать и размахивать руками, затем она подобрала мой пистолет, который я забыл возле колодца и, не прекращая кричать, сунула его в сумку. Мы с моим другом начали кричать, чтобы она отдала пистолет, но она ответила что-то вроде, что отдаст его в милицию и пошла своей дорогой. Вот так я лишился своего замечательного пистолета.

Летом мы любили играть во дворе в битки. Перед входом в подъезд было крыльцо шириной метра три с половиной и длиной метра два. В зависимости от уклона рельефа земли крыльцо было с одной или двумя ступеньками, но в некоторых подъездах оно было очень высокое и имело до шести – восьми ступеней на всю ширину крыльца. На одном из крылец мы и играли в битки. Битки это глазурованные керамические квадратики размером два на два сантиметра и толщиной четыре пять миллиметров. Битки были в основном белого цвета, но попадались голубые и синие, которые особенно ценились. Эти битки отпадали от наружной поверхности железобетонных стеновых панелей жилых домов, или мы их отбивали специально, но это было для семилетнего мальчугана не простой задачей. Каждый играющий давал одну или несколько биток. Битки устанавливались башенкой под стенкой. Все играющие отходили на конец крыльца и бросали по очереди битки в установленную башенку. Кто сбивал башенку, тот и выигрывал рассыпавшиеся битки.

Любимыми играми у нас были жмурки, латки-догонялки и, конечно, игра в пекаря.

15

Летом моя семья переехала в новую квартиру. Мы обменялись квартирами с родителя нового папы. Они переехали в нашу полуторку, а мы в их трехкомнатную. Новая квартира была на пятом этаже, в доме, довольно далеко отстоящем от моего старого дома. Ситуация снова складывалась для меня не лучшим образом.

Мне нужно было в очередной раз приспосабливаться к новым жизненным условиям. Я лишался всех своих друзей не только потому, что они шли в школу, но и потому, что я уезжал из старого двора, а там у меня был один просто замечательный друг, мы с ним очень сдружились и проводили все время вместе. Потеря настоящих друзей всегда оставляет рубец в душе.

Меня оставили в садике с малышами, я этого очень не хотел, это был сильный удар по моему детскому самолюбию, но меня никто не спрашивал. Я находился в состоянии безразличия и безысходности, поэтому все, что было в садике в тот год у меня просто стерто из памяти.

Помню день переезда в новый дом. В нашей квартире уже находятся родители моего отца, у нас собрались все родственники по линии отца, накрыли стол и отмечают это радостное событие для моих родителей. Вечером мы должны идти ночевать в новую квартиру. Я вышел погулять на улицу, был летний вечер. Мы с моим товарищем ходили понуро, ему было жаль, что я уезжаю, и мне было очень жаль и тяжело на душе.

Запомнилась атмосфера того вечера. Было спокойно и грустно. Кажется, что все было хорошо, но душа просто не верила, что может быть все так хорошо. Казалось, что если так хорошо, то это может быть совсем не долго, и что после этого последует что-то ужасное. Все это ощущают и не радуются временному спокойствию, а тревожно ждут, что же последует за этим обманчивым умиротворенным состоянием затишья перед бурей.

Так было и в тот вечер. Я ожидал чего-то нового, но уже точно знал, что все радостное и счастливое остается здесь, и что уже началось нечто новое. И в этом новом, лично для меня ничего радостного не предусмотрено, я там буду актером третьего или четвертого плана. Уже смеркалось, показались первые звезды. Во дворе были металлические трубы с перекладиной вверху в виде буквы Т, на них натягивали веревки и сушили белье. Мы с моим другом стали возле одной из труб, взялись за нее одной рукой и закружились, бегая по кругу как можно быстрее. Особенно было приятно поднять голову и смотреть в небо на звезды, которые закружились над нашими головами. Это было радостно, и в душе, в это мгновение, появилось ощущение праздника. Вскоре мои родители вышли из дому и позвали меня. Мы с моим другом обнялись, словно прощались на всю жизнь, и я ушел.

Мама была счастлива, переезд был ее идеей, переговоры по этому поводу велись не один год, но в этот раз родители отца согласились. Для меня это было не понятно и неожиданно.

Родители отца были против его брака с моей мамой, моя мама им не нравилась. Не то, чтобы я хотел себе нового папу, мне было хорошо и с мамой, и никто мне больше был не нужен, но факт что кому-то не нравится моя мама, меня очень огорчал. В отместку за это я был зол на них как волченок. Моя месть проявлялась в том, что бабушку Нину я называл ни как иначе как БабНиной, это было желчно и демонстративно-подчеркнуто. Помню, как-то бабушка спокойно так, добро, говорит, внучек, называй меня бабушкой, а я так тихонько только долдоню ей – бабНина и бабНина. Я с ней не шел ни на какие уступки. Хотя для меня она всегда была доброй, не помню, чтобы она меня ругала или при мне говорила, что-нибудь плохое про меня или маму. Но я в своем упрямстве был непреклонен.

Когда мы жили в старой квартире, меня иногда оставляли с бабушкой Ниной. Она мне рассказывала разные истории. После войны она работала билетером в кинотеатре. Фильмы часто показывали на выезде под открытым небом. После войны появилось много американских фильмов – гуманитарная помощь союзников. Бабушке особенно запомнились фильмы о Тарзане, и она рассказывала мне про них во всех подробностях. Я с открытым ртом слушал каждую новую историю про человека, который вырос в джунглях среди горилл. Еще мы смотрели с ней фильмы по телевизору и так коротали время, когда меня оставляли у неё.

16

В новой квартире у меня была своя комната. Мне запомнилось, что на балконе был установлен блочек с веревкой. Его сделал дедушка для бабушки. Бабушка была полной и лишний раз подниматься и опускаться по лестнице, для нее было тяжело. А этот блочек был сделан, чтобы она поднимала сумки снизу на балкон. Дедушка приезжал с работы и чтобы ему не подниматься, бабушка опускала веревку с крючком, он прикреплял сумку с продуктами. После этого бабушка поднимала груз, подтягивая веревку.

Зимой по всем комнатам в квартире лежали резиновые шланги. По этим шлангам дренировали воду с батарей, чтобы вышел воздух и горячая вода начала циркулировать по системе отопления. Квартира была обычная стены и потолок в комнатах были побелены, в кухне, туалете и ванной комнатах стены на высоту метра полтора были покрашены, синей краской, а выше побелены. Туалет отделялся перегородкой от ванной, ванная отделялась перегородкой от кухни. В этих перегородках были сделаны застекленные оконца высотой сантиметров тридцать пять и шириной сантиметров сорок. Эти окошки были сделаны, чтобы естественный свет попадал в эти помещения. Для меня они были интересны тем, что через окошко в ванной я мог наблюдать за мамой в кухне, это было интересно, так как она не знала, что я за ней наблюдаю, или же я просто гримасничал и пытался напугать ее через это окошко.

В детстве у меня было хобби, я собирал марки и значки. Это хобби возникло само по себе. Я просил у мамы несколько копеек, чтобы купить понравившуюся мне марку или значок. С деньгами в семье всегда была напряженность, как до нового папы, так и после. Насколько помню, мама все время искала, у кого бы можно было занять денег, а потом была цель до нового года раздать все долги. В новом году все повторялось заново. Несмотря на это несколько копеек мне удавалось выклянчить, особенно когда мама получала пенсию на меня. Одну или две марки в месяц я умудрялся купить. Марки и значки я покупал без разбору, выбирал те, которые мне просто понравились, и на которые мне хватало денег, остальные я просто любил рассматривать в витрине.

Особых увлечений у меня не было, мой досуг состоял из времени проведенного в садике и времени проведенного дома. Дома я, как правило, играл в солдатики, устраивая виртуальные войны из разных исторических эпох. В то время продавались маленькие пластмассовые солдатики высотой пять – шесть сантиметров. Были разные наборы, но в каждый набор входило десять разных фигурок в движении и с разным вооружением по одной тематике. Наборы были индейцев, ковбоев, викингов, римлян и египтян. Все солдатики были одного цвета в наборе, либо черные, либо коричневые. Набор таких солдатиков стоил порядка полутора рублей. Продавались еще аналогичные солдатики, но побольше, высотой – сантиметров пятнадцать, эти солдатики продавались уже поштучно, и их ассортимент был невелик. Было несколько солдатиков викингов и несколько солдат Советской Армии времен Второй Мировой войны. Иметь всех этих солдатиков для мальчика было предметом гордости. Я постепенно выпрашивал у мамы, чтобы она купила мне тот или иной набор. Каждая новая игрушка для меня была настоящим праздником, особенно если я получал именно желаемую игрушку.

Особо теплые чувства у меня были к бабушке Саше. Когда она приезжала к нам, для меня это всегда был праздник. Она привозила пирог и пирожки, которые я обожал. Мама практически ничего не пекла, иногда она делала печенье в духовке, что тоже было очень вкусно, но, к сожалению, не часто. Сладости в нашей семье особенно не водились. Мед, грецкие орехи, апельсины, мандарины были для меня чем-то, что делает человека счастливым. Бабушку я еще любил, потому что она на ночь мне всегда рассказывала сказку. Сказки на ночь я очень любил, а она готовилась, и каждый раз это была новая и захватывающая сказка.

Наш повседневный рацион состоял из борща или супа, вареных яиц или яичницы, вареной или жареной картошки, каши рисовой или гречневой, иногда пшеничной. Мама делала на выходных кастрюлю котлет из фарша, которые мы потом ели в течение недели. Иногда тушили мясо или жарили рыбу, открывали баночку рыбных консервов. Бывали молочные блюда. Для меня в детстве старались варить манную кашу, которую и терпеть не мог.

В раннем детстве меня кормили манной кашей, разыгрывая воздушные боевые баталии. Со словами наш самолет подбит и падает, до аэродрома он не дотянет и ему необходима срочная экстренная посадка – я открывал рот, и, спасая виртуальный самолет от гибели, получал очередную порцию каши.

17

Иногда меня отвозили, на несколько дней, погостить к бабушкам. Оставляли в основном у бабушки Ани, но мне нравилось гостить у бабушки Саши. Бабушка Аня с дедушкой Вовой, когда я к ним приезжал, принимали меня как некоторую проблему и просто позволяли мне погостить у них. Когда я от них уезжал, они, кажется, испытывали некоторое облегчение. Я для них был как крест, который они просто обязаны иногда нести по жизни, но особой любви и заботы с их стороны я не чувствовал. Когда же к ним приходила бабушка Саша, чтобы взять меня к себе, то я старался не демонстрировать своей радости по этому поводу и сохранял показное равнодушие для них.

Однажды, будучи у маминых родителей, я приболел. У меня поднялась температура. За мной пришла бабушка Саша, в дом ее никогда не впускали, и она всегда стояла у калитки. Бабушка Аня сказала, что я болен, и мне лучше никуда не ходить. Бабушка Саша начала говорить, что она обо мне позаботится и все будет нормально. Бабушка Аня настаивала на своём. Я стоял рядом и молча, наблюдал за взрослыми, я очень переживал, что меня оставят здесь, поэтому, когда чаша весов начала неуклонно клонится не в мою пользу, в игру вступил я. Мое выступление сопровождалось слезами, всхлипыванием и невнятным сопливым монологом. Со стороны это выглядело не ахти как, но мы с бабушкой Сашей скоро шли к ней домой, все остальное просто не имело никакого значения.

Когда я был с бабушкой Сашей, я чувствовал, что это ей приятно, и она старалась сделать для меня все что могла. Она всецело посвящала себя мне. Кроме пирогов и пирожков я у бабушки Саши любил тонкие блины, которые она жарила на сковороде. Если дома и у родителей мамы я был предоставлен себе, то здесь я был центральной фигурой, вокруг которой начинал вертеться весь мир, и мне это было чрезвычайно приятно. Здесь я чувствовал себя в своей тарелке, и вся моя жизнь должна была быть именно такой, в этом я был уверен.

Бабушка Саша однажды рассказывала, что как-то я пришел к ней и попросил, чтобы она сварила мне манной каши, и после всего прибавил, что если у бабушки нет молочка, то кашу можно сварить и на воде. Бабушка спросила, а где я ел манную кашу на воде, а я рассказал, что у бабушки Ани. У нее не было молока, и она сварила мне кашу на воде. Бабушка улыбнулась и сказала, что молочко для каши она найдет.

В новой квартире у меня появился страх темноты. Я не мог войти в комнату, в которой было темно. Это доходило до абсурда. Одним вечером мы с мамой были на кухне. Она попросила меня пойти в соседнюю комнату и принести стул. Я отвечаю, что не могу этого сделать, так как там темно, а я боюсь. Она начинает меня убеждать, что она рядом и бояться нечего, но я ничего не могу с собой поделать. Мне нужно всего-то пройти два метра по коридору и там начинается прихожая, где можно включить свет и двигаться так дальше. К тому же выключатель находится в зоне видимости кухни и туда проникает свет из кухни, но я уперся, нет мол, и все. Мама уже и кричала и даже потянула меня волоком до выключателя, но я в истерике вырвался и убежал в кухню. Маме все это надоело, и она махнула на меня рукой.

На мой страх, кроме испуга, наверное, влияли снившиеся мне тогда, кошмары. Спал я один в своей комнате. Я прижимался к стеночке и побаивался, чтобы серый волк не укусил меня за бочёк и не утащил туда, где все будет весьма печально. Только вот ночью, один и в полной темноте, все это я воспринимал без юмора, у меня не было никакого ночника, свет в комнате был только тот, что проникал с улицы через окно, но так как мы жили на пятом этаже, света было не очень много. Я лежал в кровати, кутаясь в одеяло, и мне казалось, что под кроватью или в темном углу может кто-то быть, и он ждал, пока я усну.

Одно кошмарное сновидение из детства я помню и сейчас. Я сижу в кухне, нашей новой квартиры, и вдруг у меня появляется ощущение, что ко мне приближается, нечто ужасное, я его еще не вижу и не слышу, но чувствую что оно все ближе и ближе. А я сижу и мне некуда деться, так как по единственному коридору в кухню ко мне идет опасность. И вот появляется что-то большое, черное и лохматое. Оно идет, покачиваясь и переваливаясь с ноги на ногу, и хотя оно выглядит неповоротливым, проскочить мимо него невозможно, так оно собой заполнило весь коридор. Я встаю со стула, и намерен дать самый основательный отпор, просто так сдаваться мне не позволяет моя мальчишеская гордость. Я цепенею от ужаса, когда эта громадина подходит ко мне и начинает наваливаться на меня. Я поднимаю руки и собираюсь бороться, но руки и ноги у меня ватные и от прикосновения к чудищу я начинаю оседать, а ноги подо мной подкашиваются. Оно на меня наваливается и заслоняет собой весь мир. И тут я проснулся…

18

Летом, когда мне исполнилось восемь лет, и я должен был идти в школу, меня вновь ждал принеприятнейший сюрприз со стороны моих родителей. Меня отправляли снова в санаторий на три месяца, но уже под Киев. Мне было сказано, что уже не только раз в неделю ко мне никто не сможет приехать, но и через две и три. Родители постараются меня проведать месяца через полтора и приедут на два три дня. Для меня это было весьма печально.

Дело в том, что я состоял на учете в тубдиспансере. И вроде бы у меня в организме была, какая-то палочка или какой-то очаг. Мне, впрочем, как и всем детям делали прививку в руку, ее называли пуговкой. Место прививки нельзя было мочить и чесать. Через три дня врач осматривал прививки. У кого был только след от прививки в виде дырочки – тот был здоров. У кого было покраснение на руке, то тут уж брали линейку и мерили размер этого покраснения. У меня это красное пятно было размером с пятак и все говорили, что это плохо. Маме предлагали меня пролечить в санатории и меня лечили по всем рекомендациям врачей.

В Киев мы поехали втроем – мама, папа и я, как говорится вся моя семья. Мама на работе договорилась со знакомой, чтобы мы в Киеве пожили несколько дней у ее дочки. Останавливаться в гостинице нам было не по средствам, а хотелось, какого-то культурного досуга, раз уж представилась такая возможность.

Билеты на поезд мы покупали в предварительной кассе у себя в городке. Два места у нас было в одном вагоне и одно место в другом. Когда мы сели в поезд, я был с мамой, а отец в другом вагоне, оказалось что на наши места билеты имеют и другие пассажиры. И эти пассажиры, имели больше прав на наши места. Проводница нашла где-то одно место, и я вместе с мамой ехал на этом одном месте. Вернее я ночью спал, а мама сидела рядом.

Вот мы и приехали в Киев и стоим на железнодорожном вокзале, смотрим на город и пытаемся сориентироваться, куда и чем нам ехать. У меня тогда была вредная привычка. Я открывал рот и старался растянуть его как можно шире, это длилось несколько секунд, периодичность была, наверное, минут двадцать – тридцать. Я это делал, потому что чувствовал какую-то скованность на лице, и это мне помогало избавиться от неприятного ощущения. Отец мне сказал, что по Киеву расставлены камеры, на которые меня снимут с раздирающимся ртом и вечером покажут по телевизору по всей стране. Я испугался, начал оглядываться по сторонам и старался больше так не делать.

Остановились мы в многоэтажном доме. В этом доме было этажей шестнадцать, мы были, где-то на девятом этаже. С балкона смотреть на город было страшно. Таких домов рядом было несколько, вдоль их проходила городская дорога, довольно оживленная. Перед домом перейти дорогу, на мой взгляд, было просто невозможно. Под дорогой был подземный переход. За дорогой находился парк, засаженный деревьями, там был водоем, и стояли качели – карусели. Помню, какое удивительно-приятное ощущение я испытал, когда мы вошли в подземный переход в шумном городе и вышли из него в парке, ниже уровня дороги, где уже было слышно лишь щебетание птиц.

Мы гостили в принявшей нас семье два – три дня. Один день мы потратили на то, что сходить в музей Великой Отечественной войны. Этот музей открылся совсем недавно и был очень помпезный и патриотический. Некоторые моменты из музейных экспозиций запечатлелись в моей памяти очень сильно. Особенное впечатление величественности всего этого производила венчающая музей многометровая скульптура Родины – матери.

Долго ли коротко ли, но в один из дней мы приехали трамваем до конечной остановки «Пуща- водица» и в лесу нашли детский санаторий республиканского значения. В памяти запечатлелась картина соснового леса, до этого я в лесу никогда не бывал. Как меня оформляли, и как я прощался с родителями, почему-то не помню. Вспоминаю, как медсестра привела меня, до глубины души расстроенного, в комнату, где было человек восемь детей, все они спали, так как был тихий час. Она подвела меня к пустой кровати и тихонько сказала, чтобы я ложился и поспал. Я всегда очень сильно расстраивался, когда меня где-то оставляли одного, тем более на три месяца. Так я попал на три месяца в Киев, столицу Украины.

19

Я проснулся. Оказалось, что я уже не дома, рядом нет родителей, и меня окружают только незнакомые люди. Мне захотелось завыть во все горло.

Все дети с нашей комнаты, а также дети с других комнат, которые входили в одну группу, пошли на прогулку в лес. Я переживал в той ли я группе, так как ко мне никто не подошел из воспитателей и не расспросил меня кто я и откуда. Но все шли, и я тоже шел в потоке детей. Шли мы без особой организации. Нас вела женщина воспитатель и возле нее шла основная группа детей. Часть детей забегала вперед, часть детей приотставала, играясь и ребячась. Я тянулся в хвосте группы. Из санатория мы по тропинке между деревьями и кустами подошли к пролому в заборе и через него вошли в лес.

Мне запомнился момент, как мы подходим к забору, основная группа детей уже влилась в лесной массив. Я и несколько разбышак, в конце процессии, подходим к пролому. Здесь возле забора рос огромный гриб мухомор, мне он был по пояс. Я такие грибы видел только в книжках. У него была большая красная шляпа с белыми пятнам, на белой ножке было несколько белых мохнатых шарфиков. Ребята, схватив палки, изрубили гриб, и от него практически ничего не осталось.

Где бы я ни был, у меня всегда появлялся закадычный друг. Дружба завоевывалась на взаимном уважении и симпатии друг к другу. Здесь в санатории я приобрел замечательного друга, с которым мы дружили весь мой срок пребывания здесь. Правда, не сразу все складывалось так.

В нашей спальной комнате было человек восемь. И как полагается, в любом коллективе складывается своя негласная иерархия. В нашей комнате ребята были разного возраста чуть старше и младше меня. Один из мальчуганов из нашей комнаты, решил, что он посильнее меня и позволял себе разные вольности в мой адрес. Я не видел преимущества его надо мной и поэтому оказывал ему отпор.

Однажды, после тихого часа, послеобеденного сна, он меня в очередной раз зацепил, а я естественно ответил ему. Он очень сильно возмутился этому и подошел ко мне вплотную для морального подавления. В это время все вышли из комнаты и собирались возле воспитательницы на улице, чтобы идти в столовую. В комнате мы остались одни. Я конечное попытался выскочить, чтобы избежать физического конфликта, но он преградил мне дорогу и взял меня за грудки, объясняя, что он тут главный. Так как мне отступать было некуда, а сдаваться я сразу не хотел, то и я взял его за грудки и сказал, чтобы он оставил меня в покое. Он этого не ожидал, и я видел по его лицу, что его возмущению нет предела. Он толкнул меня, я толкнул его посильнее. Мы были одинакового телосложения, поэтому особенного преимущества никто не имел. Он попытался ударить меня, а я ему ответил с большей силой. Когда мне приходилось драться, у меня был принцип, ждать, когда на меня нападут и ответить обязательно посильнее. Поэтому я повторял все за ним, но старательно прикладывая все больше и больше сил.