За рубежами

Сергей Волконский

За рубежами

Алексею Александровичу Подгаецкому

Над бескрайними снегамиВозлетим!За туманными морямиДогорим!А. Блок

– Хорош этот пьяный гул в третьем часу ночи в третьеразрядном трактирчике…

– Разогревшаяся, разопревшая, разгоревшаяся и расходившаяся Москва.

– Не так уж расходившаяся. Мокнут, млеют; вспыхивают и вянут.

– Жар стоит. Густо в воздухе от желаний, излияний…

– Пресыщено рассказами, воспоминаниями…

– Пустые бутылки… распашка сердец…

– Последние предпьянственные проблески…

– Ослаблые струны…

– Не в силах дрожать…

– Усталый, страстный гул…

– Грунтовая краска…

– Звуковой фон, и из него отдельные выкрики…

– «Горячим словом убежденья» борьба против мокрого мозга…

– Рыхлой воли…

– Скользкого внимания…

– Слышите? «Володя! Володя! Я тебе говорю. Ты в „Пиковой даме“ помнишь?.. Володя!!»

– А Володя уж давно ничего не помнит.

– Да разве можно в такой атмосфере что-нибудь помнить?

– А я скажу: разве нужно что-нибудь в такой атмосфере помнить?

– Помнить всегда нужно.

– Не согласен, а главное, память не согласна: и ей хочется воскресного отдыха. Так для нее же это праздники. Помилуйте, ей говорят: «Дуняша, я ухожу, не знаю, когда вернусь, можешь не дожидаться». И она, как потная служанка, у которой пятки болят от беготни из кухни в лавку и из столовой в кухню, конечно, ложится спать.

– Так что память – служанка?

– А то что же? Госпожой никогда не будет.

– И у нее есть и лавка, и кухня, и столовая?

– А то как же. И много других помещений, – светлых и темных, чистых и грязных.

– И гостиная есть?

– Больше всего парадных комнат – для гостей; а в непарадные иначе как с разбором не пускает. Тоже научена: так вам скажет «барина дома нет», что в другой раз не толконетесь.

– Так что служанка хорошая?

– Славная Дуняша. Ну, конечно, не без недостатков… Не в ту лавку пойдет…

– Рассеянна?

– Без обеда оставит…

– Забывчива?

– Тоже не без увлечений – сегодня с одним, завтра с другим…

– Непостоянная?

– Посуду бьет… Ну да кто же недостатков не имеет? Только у нее недостатки такие противоположные, прямо не поймешь. То непостоянство, а то пристанет, пристанет – ну не отделаешься: хочется забыться иной раз, а она все на глазах – вертится, вертится… И все поправляет, на место ставит. Иной раз чего-нибудь неприятного не заметил или просто простить хочешь, поверить хочется – не допустит, пальцем укажет, да ведь с какой свирепостью!.. Не подпускает.

– Неужели злая?

– Кто ее разберет. А иной раз наоборот, и скажешь ей – «брось, не стоит, выкинь», ну какая-нибудь там гадость, шпилька, ленточка, сухой цветок – так ни за что: и днями, и ночами все об одном. Ну как будто ничего другого и на свете нет.

Пусть даже время рукой беспощадноюМне указало, что было в вас ложного,Все же лечу я к вам памятью жадною,В прошлом ответа ищу невозможного…

– Это про нее, про Дуняшу: то все растеряет, а то жадная.

– Жадная?

– Ненасытная.

– Слышите? Володино внимание опять расталкивают.

– На кого же?

– «Шаляпин или Баттистини». Должен объявиться или правым, или левым.

– А ему так хорошо на золотой середине!

– Мало ли что. Бывают минуты в жизни, когда все ребром становится. Шаляпин или Баттистини?..

– Вяльцева или Плевицкая?..

– «Кальян» или «Дюшес»?

– «Раннее утро» или «Утро России»?

– Незавидное Володино положение: его честь на карту ставится, от «да» и «нет» зависит его доброе имя, а он только промычать может.

– А смотрите, этот юнец, который с ними; он еще держится; одна рюмка, и он также покатится по наклону беспамятства, но пока еще держится; и как уважает речистого товарища. Уважает за его пьяность, за авторитетную логику его пьяности, за высокие предметы его пьяного разговора, а главное – за убежденность; смотрите, как он рад, что не ему вопрос ребром поставлен; он себя спрашивает, что бы он ответил.

– Да, он понимает, что можно на Шаляпина положить полтинник, но он не понимает еще, что можно за Шаляпина душу положить.

– А тот продолжает полагать?

– Слов не слыхать, но душу кладет.

– Счастливые…

– А вы разве не бывали?

– Причин к счастью было, конечно, больше, чем у этих бедных, но…

– Самого счастья меньше?

– Ведь счастье измеряется не тем, большое или маленькое, а тем, полное или неполное. Ну а при анализе разве может быть полное счастье?

– Да, анализ… не отдам.

– И я не отдам.

– Ну как же отдать – половину жизни.

– Лучше всю отдать.

– Уж это никогда!

– Верно! Ничего не отдавать! Все в памяти хранить, в настоящее переселять, и насыщать, и пресыщать данную минуту, чтобы прошлое не увядало, чтобы настоящее распухло от прошедшего, а прошлое вбирало бы в себя каждую новую секунду, ею вырастало, ею расцветало; чтоб не было последнего аккорда, а чтобы первый всегда звучал сквозь вереницу!

– И чтоб немолчность вереницы превращала прошлое в настоящее!

– Чтоб настоящее, поглощаемое прошлым, самим собой питаясь, насыщало будущее, предназначенное на съедение!

– А что, кроме Музыки, осуществит это взаимное питание на смерть и взаимное съедение на жизнь?

– Из дел человеческих – только Музыка. Единственное текучее искусство, единственное одного измерения, единственное, которое как точка: все сходится, все расходится.

– Расширение точки до беспредельности…

– И слияние беспредельности в точку.

– Окружность без центра…

– И центр без окружности.

– Текучесть из себя.

– И текучесть в себя…

– А правда, ведь текучесть – сама сущность музыки. Все другое надо положить на ленту памяти, а музыка сама течет.

– И подумайте, она без пространства! Какое счастье отрешиться от одной категории! С тремя измерениями жить в одном – какое богатство бесполезности!..

– Видеть нельзя, смотреть не нужно…

– Упраздненное «где».

– Осуществленное «нигде».

– Опровергнутое «везде».

– И торжествующее «когда». А «где» существует без «когда»?

– Никогда. «Когда» существует, а «где» мешает.

– Да, конечно: «когда» бестелесно.

– А «где» указуемо.

– Музыка есть бегство из «где».

– И спасение в «когда».

– Но без спасения, с возвращением в «куда».

– Последнее спасение – «всегда».

– Оттого в картинах вечного блаженства ангелы играют на музыкальных инструментах…

– Конечно, немолчность есть «всегда».

– И оттого они залиты светом.

– Оттого. Свет – самое бесплотно-текучее «где», а музыка есть плотски текучее «когда».

– Так. Свет – наименьшая плоть в пространстве.

– Музыка – наибольшая плоть во времени.

– А смертный человек не может зрительно осуществить бестелесное иначе как в наименьшей плоти плотского…

– Свет.

– И в наибольшей плоти бесплотного.

– Музыка.

– И вот почему в картинах вечного блаженства ангелы играют…

– Осуществляют то, что наименее бестелесно во времени.

– И утопают в лучах…

– В том, что наиболее бестелесно в пространстве.

– Значит, наименьшая телесность в пространстве…

– Свет… Что же?..

– Соприкасается с наибольшей телесностью во времени…

– С музыкой. Совершенно верно.

– И там, где свет переходил бы в музыку, там был бы мост из пространства во время.

– Перелив света в музыку есть разрежение пространства во времени.

– А почему, собственно, музыка есть наибольшая телесность во времени?

– Вы ли это?

– Нет, я хочу определения.

– Извольте, но вы же знаете.

– Я знаю, но знания не довольно, я хочу формулу; я потом вам скажу, для чего. Ну-с, музыка есть наибольшая телесность во времени – почему?

– Потому что только в музыке звук находит форму, а без формы нет телесности.

– Прекрасно сказано. Это мне почему-то вдруг напомнило, что Жорж Санд говорила об искусстве: «Искусство – не что иное, как форма».

– Искусство есть телесность того, что не имеет тела. А без формы нет телесности, значит…

– Без формы нет искусства?..

– Значит, нет.

– Но это еще не значит, что, как говорит Жорж Санд, искусство есть не что иное, как форма, что оно есть только форма.

– Видите, та же Жорж Санд где-то сказала, что реакция всегда обращает внимание на одну сторону вопроса – на ту, которая оставалась в пренебрежении.

– Ох, вы искусник насчет золотых середин.

– Середины мы во всем любим, не в одних дилеммах, во многом, начиная с артишоков. А теперь скажите, зачем вам нужна была формула, если не для себя?

– Я думаю о других. Если бы меня другой спросил, то как бы мне ответить, чтобы понятней было?

– Кто же вас спросит?

– А я думал, что бы я сказал, если бы, например, Володя поинтересовался, почему музыка есть наибольшая телесность во времени.

– Успокойтесь, никогда не спросит. С него довольно, что Шаляпин – наибольшая телесность в пространстве.

– И все-таки меньшая, чем он сам в данную минуту; смотрите, сколько ему надо места, чтобы выйти.

– А сколько надо будет времени!

– И слияние пространства и времени в движении? Так, кажется, по вашей теории?

– Блистательнейшее доказательство.

– Тушат свет, и Володю просят выйти…

– Мост между пространством и временем.

– Кажется, он с лестницы падает!..

– Разрешение пространства во времени.

– Бедный Володя!

– Не вечное блаженство.

– Дойдет ли домой?

– Из «где» в «куда»?

– Наверно, заблудится…

– Из «куда» в «никуда».

– Еще в участок попадет…

– Из «никуда» в «когда».

– И, наверное, надолго.

– Сгущение времени в пространстве.

– До «Раннего утра».

– Пока Дуняша не проснется.

Москва,19 октября 1911