Разорванная пара

Одна, никому не нужная, вышвырнутая на улицу, беззащитная. Оставалось только забиться в тихий угол, спрятаться от чужих глаз и попробовать жить дальше. Есть ли в этом смысл? Не знаю. Я так устала от боли, от одиночества, что кромсало на части похуже самого жестокого палача. Я ничего не хочу.

— Девушка! Что вы на дороге встали, а? — проворчала измученная бытом женщина, с большими пакетами. — Ни пройти, ни проехать.

— Извините, — прошептала, отступая в сторону.

— Извините! — передразнила меня некрасиво и спустилась вперевалочку по ступеням. — Понаедут блаженные, нормальным людям пройти негде.

Блаженная... это про меня. А как иначе можно назвать дуру, поверившую в сказку, финал которой закономерен — с размаху и на острые камни, вдребезги.

Шаг вперед на дрожащих ногах под открытое грустное небо… еще один. Так странно идти, когда нет цели, нет места, в котором ждут, в которое можно вернуться.

Неприятная ломота в теле — я отвыкла ходить. У меня нет сил, шрамы ноют, давят, стягивают кожу горячими жгутами, а к вечеру начнут гудеть, пульсировать, реагируя на каждое движения.

Где я буду вечером? Куда идти? Пожалуйста, кто-нибудь, скажите — куда мне идти? Ведь все куда-то идут! Все! Не может же такого быть, что человек нигде не нужен.

До меня нет никому дела. Прохожие бегут по своим неотложным делам, и никто не обращает внимания на потерянную несчастную девушку, растерянно стоявшую посреди улицы.

Есть не хотелось, бесцельно бродила по городку, пока не начали сгущаться сумерки, а вместе с ними стали просыпаться старые страхи. Паника. Я задыхалась, словно в замкнутом помещении.

Мне некуда идти. Некуда! Эта мысль звучала в голове набатом. Перед глазами наш уютный дом с Русланом, приветливая кухня, теплая спальня, гостиная с большим камином. Мне до боли в груди хочется туда! Разуться, подняться по светлой лестнице...

Проклятье, я сейчас сдохну от этих ощущений, от беспомощности, ломающей изнутри, от безысходности.

Как же так... Почему...

Я устала задавать себе этот вопрос, устала искать несуществующие ответы. От всего устала. Больше не хочу. Ничего не хочу.

А мимо меня по дороге неслись машины, рыча моторами, сигналя. Такие сильные, быстрые. Если попадешься под колеса — уже не выберешься. Один удар, одно столкновение — и все. Конец. Боли, одиночеству, ночным кошмарам. Конец всему. Так страшно, так притягательно, так мучительно желанно.

Сама не заметила, как подошла к бордюру и замерла на самом краю, взглядом встречая нёсшиеся навстречу автомобили. Может, шагнуть? Один шаг — и все.

Я сдалась, проиграла. Хватит. Вперед качнулась, ногу для шага занесла и ступила на проезжую часть. Тут же под локоть подхватил кто-то и с силой дернул назад, так, что едва на асфальт не повалилась.

— Что ты творишь? Жить надоело? — надо мной, подозрительно присматриваясь, нависал незнакомый мужик, а с меня словно морок какой спал, пелена исчезла.

Не хочу я умирать. Не хочу!

— Простите, я задумалась, — промямлила, осторожно высвобождая локоть из его цепкой ладони.

Он не отпускал, продолжая всматриваться в мою растерянную физиономию, видать, совсем чумной выглядела, раз продолжал удерживать, справедливо подозревая в суицидальных помыслах.

— Интересно, о чем?

Метнула взгляд через дорогу, как раз напротив нас автовокзал располагался, такой же серый, как и все остальное, неприветливый, на стоянке перед ним пяток автобусов старых.

— О дороге, — соврала, махнув в сторону вокзала, — думала, смогу перейти здесь, путь до светофора срежу.

— Ненормальная! Ради трех минут жизнью рисковать, — он поверил моим оправданиям и отпустил.

— Вы правы, глупо получилось. Спасибо, что помогли вовремя остановиться, — кивнула и, обойдя его, действительно к переходу направилась, — спасибо.

Он лишь головой покачал, провожая осуждающим взглядом.

— Подскажите, какой автобус отправляется в ближайшее время? — спросила в маленьком окошечке привокзальной кассы.

— До Колобова, — не полнимая взгляда от книги, ответила кассирша.

— Дайте билет, пожалуйста, — выложила деньги в пожелтевшую пластиковую подставку. Она молча пробила билет, отсчитала сдачу и передала мне. — Спасибо.

Деньги засунула в карман джинсовой куртки и вышла на улицу, сжимая билет в потной ладони. Я не знаю, что это за место, не знаю, сколько до него ехать. Ничего не знаю, и мне все равно. Колобово или любая другая дыра — все одно.

На стоянке ожидал пассажиров желтый пованивавший дурными выхлопами ПАЗик. Пустой. Никто, кроме меня, не жаждал отправиться до конечной станции. С каждым мигом сомневаясь все больше, я протянула билет седой кондукторше. Она въедливо вчитывалась в плохо пропечатанные буквы, будто я ей билет не до захудалой деревни протянула, а как минимум претендовала на миллион долларов. Потом деловито и гордо щелкнула компостером — пережитком прошлого, и, кивнув в салон, скрипуче произнесла:

— Проходите.

Я заняла место у окошка, прижав к себе рюкзак, и затравлено смотрела на улицу, окутываемую вечерним сумраком. Куда же я еду? А главное — зачем? И сама себе ответила: бегу от прошлого, от всего, что было дорого, от Руслана, не поверившего, не простившего, подписавшего смертный приговор. Может, расстояние спасет? Поможет найти саму себя. Хотя... нечего искать, от меня остались только обрывки.

К моменту отправления в автобус зашли всего трое: бабка с дедом, тащившие тяжелые авоськи, да подросток в наушниках и кепке козырьком назад. Автобус затарахтел, затрясся, пару раз громко и выразительно чихнул и со скрежетом рывком тронулся с места. Медленно, словно через силу, катил по узкой разбитой дороге, скрипя то жалобно, то грозно, нещадно подпрыгивая на каждой кочке, и каждый звук отзывался в душе тоской. Я уезжала в неизвестность, потому что меня изгнали, лишили права вернуться, бросив на произвол судьбы, и я осознала это не в больнице, а здесь и сейчас.

Я говорила, слезы кончились?

Врала.

Сидела, отвернувшись ото всех, и тыльной стороной ладони украдкой размазывала по щекам горькие капли.

Глава 7

Бекетов

Голова трещала, грозя треснуть пополам. Такого жуткого похмелья у меня не было с тех пор, как... Да никогда такого не было! Так, чтоб горечь во рту, нескончаемый шум в висках, и к горлу горячей волной подступала тошнота. Сколько я вчера выпил? Даже представить страшно. Сидел в захудалом баре, глушил водку по-черному, не закусывая, опрокидывал в себя стопку за стопкой, пытаясь заглушить пожар в душе, залить тоску, что с каждым днем становилась все сильнее, все отчаяннее. Я хотел к НЕЙ. Несмотря ни на что! Чертова связь сводила с ума.

А еще совесть, сука, проснулась. Перед глазами тот вечер как наяву стоял, когда сорвался, не удержал своих демонов на привязи. До сих пор помнил вкус ее крови, а ее крики и слезы преследовали по ночам, являясь в леденящих душу кошмарах. Какого черта я просто не вышвырнул ее из Тополей? Пусть бы катилась на все стороны... целая, невредимая. Сжал кулаки до хруста, пытаясь отогнать наваждение: взгляд бездонный, как сама ночь, наполненный слезами и горьким разочарованием. Она до последнего не верила, что наброшусь.

Укол под сердцем. Еще один. Еще… Невозможно остановиться. Волк внутри жалобно скулил, тосковал, рвался за ней. У зверя все просто. Он уже забыл дикую ревность, не мучился сомнениями, его одолевало лишь одно желание — быть с ней. Почему у людей все иначе? Нахрена эти размышления, эти мысли «а что, если»?

Думал, продолжая пить, как алкоголик со стажем. Не зная меры, не чувствуя грани. Только не помогало ни черта. Ловил себя на абсурдной мысли, что жду ее звонка, как безумец мечтаю услышать нежный голос. От этого злился, приходил в ярость. Не позвонит! Потому что жила своей жизнью, отдельно, забыв обо всем... наверное.

На выходе из бара сцепился с компанией татуированных здоровенных байкеров. Слово за слово — завязалась драка, которой я упивался. Расшвырял их как щенков слепых, на миг почувствовав себя чуть лучше вплоть до того мига, как вспомнил другую ночь, другие броски, другую ярость.

Потом подцепил какую-то размалеванную девку, жадными глазами скользившую по машине, припаркованной в тени. Мысленно она уже была в ней, на кожаных сиденьях, с раздвинутыми ногами. Здесь я ее обломал, завел за угол в темный переулок, нагнул раком, намереваясь отодрать по-скотски, прижав к стене, накручивая жесткие пережженные волосы на кулак. Только не смог. Противно стало до тошноты, когда липнуть ко мне начала. Нахлынуло ощущение, будто тону, и жизнь моя идет под откос.

Очнулся уже дома, в своей комнате. Не раздеваясь, повалился поверх покрывала и вырубился, прожив еще один никчемный день.

В эту ночь не было снов, кошмаров, меня не преследовал ее плач. Лишь серая пустота обступала со всех сторон, не принося успокоения.

А потом настало утро. Еще одно утро, полностью лишенное смысла.

Подтянув футболку ближе к носу, принюхался. Пахло отвратно — сигаретным дымом, дешевыми бабскими духами и еще каким-то дерьмом. Кое-как стащил ее через голову, отшвырнул на пол и уставился в потолок. Сколько было времени, я не знал. Наручные часы пропали — наверное, вчера в пылу драки разбил, даже не заметив этого. Судя по внутренним ощущениям — около полудня, в окна лился яркий солнечный свет, вызывая желание забиться в темный угол и не показывать оттуда носа, пока чертово похмелье не отступит.

Через пять минут понял: если не приму душ, эта вонь добьет меня. И без того мутит. На ходу расстегивая джинсы, пошатываясь, отправился в ванную, ненавидя в этот момент весь мир. Чередуя горячую и холодную воду, стоял под упругими струями, упершись руками в матовое запотевшее стекло, опустив голову, прикрыв глаза, пытаясь прийти в себя. Хер бы там! Голову будто тисками сжимало, каждый поворот отдавался звоном в ушах. Сука, зачем так надрался? Можно подумать легче стало! Ладно еще сегодня встреч нет никаких, а то Кирилла пришлось вместо себя отправлять.

В шкафу, в отличие от моей гудящей башки, полный порядок. Домработница свое дело знала, незаметно для меня тихой тенью делала всю работу по дому. Не придраться. Из ровной стопки взял спортивные брюки и, небрежно натянув их, пошел вниз, на кухню. Мне срочно требовались кофе и пара таблеток анальгина. Сколько же я вчера выжрал, если даже с волчьей регенерацией так херово? Кретин.

Кофемашина громко гудела, перемалывая зерна, а ощущение было, будто дрелью мозг обрабатывали. Сейчас точно стошнит! Зажмурился, крепко сжимая пальцами переносицу и чувствуя себя практически трупом. Таблетки, наспех запитые холодной водой, не помогали, кофе казался отвратительным, как и все, на что натыкался взгляд. Тогда я еще не догадывался, что через считанные минуты все изменится. Что и без того поганый день станет худшим в моей жизни.

— Руслан! — донесся пронзительный крик с улицы. Голос незнакомый, женский, хриплый, как у старой вороны. Развернувшись вполоборота к окну, прислушался, очень надеясь на то, что показалось. — Руслан! — ближе, громче, надсаднее. — Руслан! Бекетов!

Черт. Ну что за херня? Почему бы им всем не оставить меня в покое?!

Нехотя направился к выходу, а крики становились все надрывнее. Эта безумная уже вопила возле моего крыльца, и когда я вышел на улицу, вокруг уже собралась толпа зевак: соседи, те, кто проходил мимо, откуда-то прискакал Кирилл, даже Наташка и та подступила ближе, подозрительно рассматривая кричавшую женщину.

Она выглядела совершенно безумной: всклокоченные черные волосы, местами приправленные седыми прядями; неровно накрашенные с подтеками туши глаза — большие, на выкате, с нездоровым блеском; перекошенный рот, намалеванный жуткой красно-оранжевой помадой. На ней был пестрый застиранный махровый халат до самых пят, с развязанным поясом, конец которого волочился по земле, резиновые шлепанцы поверх носков.

От ее вида волосы на загривке встали. Жуткая!

Волчица! Чужая, незнакомая! Куда смотрит охрана, мать их?! Убью! Пропустить чужака на территорию стаи!

Ее взгляд был прикован только ко мне. Злой, безумный, торжествующий. Всех остальных она просто не замечала. Только меня.

— Руслан! — снова прокричала несмотря на то, что я уже был близко. Карканье старой вороны — иначе и не скажешь.

— Заткнись! — осадил, спускаясь по ступеням. Она тут же замолчала, не в силах побороть мой приказ. — Кто ты? И какого хрена делаешь на моей территории? — злость, что расползалась по венам, действовала лучше любого анальгина. Я почувствовал, как похмелье начало отступать.

— Плохо выглядишь, — глумливо улыбаясь, произнесла она, вызывая еще больший гнев.

— У тебя есть минута, чтобы сказать, зачем ты здесь. Время пошло.

Вышвырну ее, как дворовую шавку, собственными руками.

Она сделала шаг ко мне, заглянула в глаза и тихим голосом, от которого мурашки вдоль хребта поскакали, спросила:

— Каково оно, Руслан?

Зашибись! Вслух же произнес:

— Двадцать секунд прошло. Твои загадки разгадывать не собираюсь.

— Как тебе живется... без пары?

Словно ледяной водой облили. Волк внутри тут же вскинулся, оскалил зубы.

— Проваливай!

— Не ломает от того, что все закончилось, а?

Сука, еще как ломает! Только это мое личное дело! И какая-то косматая шалава сильно рискует, задавая такие вопросы.

— …А как тебе, осознавать, что сам — своими собственными руками — выкинул ее? Растерзал? Приятно?..

Какого хера?! Откуда эта баба знает о том, что между нами произошло?

— …Ночами нормально спится?..

Не задумываясь, схватил ее за ворот так, что ткань жалобно затрещала, расползаясь под моими пальцами, а она без капли страха смотрела мне в глаза, не скрывая триумфа:

— …Подыхаешь без нее, да? — выплюнула, презрительно скривив губы. — Но поверь — это еще только начало.

Встряхнул ее грубо, еле сдерживаясь, чтобы не обратиться, не показать ей, как умею терзать.

— Я не понимаю, что за игру ты затеяла, но мое терпение на исходе.

— Мне нечего терять, Бекетов. По твоей вине я уже давно не живу, а лишь влачу жалкое существование, мечтая подохнуть.

— Могу устроить запросто.

— Я готова, — пожала плечами, и я понял, что ей действительно нечего терять. Она пустая. — Ты знаешь, что такое Царецветка?

В душе не ведал что это. И мне насрать. С каждой секундой зверел все больше.

— …Маленькая травка, что растет на Алтае возле ледников. Красивая, нежная, но коварная, как гремучая змея, — засунув руку в затертый карман, достала маленький пузырек с бурой жидкостью, — ни один оборотень не учует ее следов. Даже такой как ты…

Смотрел на этот пузырек, и ощущение надвигающейся катастрофы поднималось из глубины души горячими волнами. Отведенная минута давно вышла, а я так и не выгнал эту полоумную, слушал ее бред, уже понимая, что ее слова будут роковыми.

— …Твоя волчица так беспечна, когда счастлива, когда со своими подружками сидит в кафе, — бросила липкий взгляд в сторону побелевшей Наташи, — можно узнать много интересного, просто сидя за соседним столом, да и в сумку подбросить маячок не составит труда. А потом просто ждать, когда она окажется одна, не под твоим чутким присмотром. Я специально ждала твою пару в торговом центре. Ходила за ней следом, наблюдая, как она выбирает подарок любимому мужчине... тебе, — хмыкнула она, вызывая практически непреодолимое желание свернуть ей шею, — как светятся ее глаза. Она была такой счастливой! Такой доброй, такой отзывчивой. Она — естественно — не могла пройти мимо пожилой женщины, еле стоящей на ногах. Твоя волчица была так добра, сама предложила помощь. Переживала, удобно ли ей, не тяжело ли...

Каждое ее слово, комком льда падало за шиворот, вымораживая изнутри.

— …А потом она так же учтиво донесла эти сумки до квартиры в захудалом районе. Такая умница. Как же было не угостить ее ароматным чаем? — демонстративно покрутила пузырьком перед моими наливавшимися кровью глазами. — И девочка поплыла, не понимая, что с ней происходит. И молодого оборотня, который пришел спустя нужное время, не прогнала. А я смотрела на них, упиваясь происходящем, приходя в дикий восторг от мысли, что это конец. Твой конец. Каково это — почувствовать на любимой запах другого, а? Ты ведь озверел, контроль потерял? Там уж не до выяснения обстоятельств было, да? Убивать захотелось?

Наталья, стоявшая неподалеку, с тихим всхлипом зажала рот рукой, и в огромных карих глазах сестры светился такой ужас, что дышать не получалось. Сам я не воспринимал происходящее — не мог… не хотел верить словам чужой волчицы.

Она снова полезла в карман и извлекла серую флэшку с исцарапанным корпусом:

— …Держи, посмотришь на досуге, — бесцеремонно запихала ее мне в карман, — я надеюсь, теперь ты сдохнешь от осознания произошедшего. Ты считал себя Богом? Считал, что вправе ломать чужие судьбы? Лишать других самого дорогого? Вот теперь сам барахтайся в этом дерьме! Наслаждайся! Она ни в чем не была виновата, разве что в излишней доверчивости. А ты ее изодрал, изгнал из стаи. Каково это — знать, что сам все испоганил, наказал невиновного? Знать, что свою собственную пару вышвырнул из своей жизни ни за что?

Мне казалось, будто на меня небеса упали, придавив к земле, пронзая острыми осколками, размазывая по земле. Сказать бы, что эта тварь бредит, несет околесицу, но это не так: я чувствовал, что каждое ее слово — это гребаная правда. Уродливая, жестокая, отвратительная. Я ведь тогда — год назад — ни на секунду не сомневался! Ни на миг! Вынес приговор "виновна" даже не пытаясь разузнать подробности! Все казалось таким очевидным, таким гадким! Таким....

Твою мать!

— …Доходит, да? По глазам вижу, что доходит! — злобствовала она, наслаждаясь каждым своим ядовитым словом.

Не удержавшись, схватил ее за горло, сжимая безжалостно, наблюдая, как краснеет ее лицо, как судорожно открываются вульгарно накрашенные губы. Убью тварь!

— Руслан, — ко мне подскочил Кирилл, вцепившись мертвой хваткой в мою руку, — не надо!

Я не слышал его, не понимал. В голове пульсировало лишь одно — мою девочку подставили! Заставили всех поверить в ее вину. Вынудили меня собственноручно выступить в роли палача!

— Остановись! Если ты ее сейчас убьешь, мы не узнаем, кто еще за всем этим стоял! Не найдем остальных!

Капли здравого смысла просочились в мой разум, заставляя разжать пальцы. Волчица упала к моим ногам, некрасивыми руками хватаясь за шею, громко хрипя. Бульканье в ее горле переходило в сиплый надрывный смех, похожий на воронье карканье:

— Ради того, чтобы увидеть тебя вот таким, без вечной ублюдской заносчивости и снисходительности не жалко и умереть. Надеюсь, ты сдохнешь в том аду, который сам для себя устроил! Сам!

Снова шагнул к ней, намереваясь свернуть шею, но на моем пути встал Кирилл:

— Не смей! Она нам нужна!

Сука! Сука! Сука! Меня колотило так, что дыхание сбивалось. Тварь!

— Все разошлись, живо! — прорычал, окинув бешеным взглядом соплеменников, которые тут же начали расходиться, смущенно отводя глаза в сторону, и вид у них был такой растерянный, придавленный. Они тайком переглядывались между собой, молча, опасаясь моего гнева.

— Отвезти ее в Синеборье, — просипел, скидывая с себя руки Кирилла, — бросить ее в подвал! Не убивать! Я хочу знать все! Каждое имя! Каждую фамилию!

Кирилл лишь кивнул и, нагнувшись к ней, подхватил под локоть, грубо вздергивая вверх безумно хохотавшую женщину. Полы халата распахнулись, являя миру дряблое тело в застиранном белье, но она даже не обратила на это внимания. Не было сил на это смотреть, поэтому, резко развернувшись, бросился в дом. Сбежал. Кир за моей спиной отдавал распоряжения подоспевшим бледным как смерть охранникам. Ворвавшись в гостиную, не мог больше сдерживаться. Перекинувшись, начал крушить все, что попадалось на пути, бросался на стену, грыз, обдирая зубы. Что угодно лишь бы заглушить тот ад, что полыхал в душе. Думал до этого, что мне хреново? Ничего подобного — то был легкий дискомфорт по сравнению с нынешним ужасом. Словно кожу содрали живьем, бросив в чан с серной кислотой.

Я сам все сделал! Сам! Не разобравшись, не проверив! Повелся на происки безумной карги! Черт с ним — со мной! Что тогда чувствовала Татьяна, когда вместо поддержки получила мою ярость? Лютую, неприкрытую. Я старался сделать ей как можно больнее, чтобы заглушить свою собственную боль.

— Руслан! — от дверей послышался настороженный голос беты.

Он смотрел на погром, что я учинил, на руины, в которые превратил гостиную. Пристально наблюдал за каждым моим движением, зная, что в таком состоянии я опасен для окружающих, в том числе и для него.

— Прекращай! Этим, — обвел комнату рукой, — ты делу не поможешь. Мы все виноваты. Никто ей не поверил, никто не поддержал, вся стая от нее отвернулась, никто не сомневался в ее виновности.

Бедная моя! Как же ей было страшно, одиноко, больно... Все были на моей стороне, и никого рядом с ней.

— Надо что-то делать. Нет времени на сожаления, на самобичевание.

Нет времени?! Его давно нет, как и меня самого. Уже целый год. С тех пор, как сотворил жуткую ошибку, за которую пришлось дорого расплачиваться, и не мне. Но Кир прав. Некогда. Надо исправлять хоть что-то. Внутри зашлось от отчаяния. Что исправлять? Я для нее превратился в чудовище, в безжалостного равнодушного палача, которого не интересует правда. Кое-как обернулся обратно, замер посреди комнаты, пытаясь отдышаться, взять своего зверя под контроль. Сейчас нельзя идти у него на поводу.

— Я поеду в Синеборье сам. Мне нужны ответы на все вопросы. — я намеревался сам все из нее вытрясти, как прайм, чтобы не терять время на долгие расспросы, — а ты... найди ее.

— Это несложно, но что дальше?

— Привези ее.

— Как я это сделаю, Руслан? — мрачно поинтересовался он. — Таня не захочет сюда возвращаться. Не захочет видеть никого из нас... особенно тебя.

Он прав. Тысячу раз прав. Но отступить не могу.

— Вези!

— Предлагаешь силу применить? Опять?

— Вези, Кирюх. Как хочешь вези, — выдохнул, с силой сжав переносицу, потому что голова гудела, — главное — доставь ее сюда, а дальше — мое дело.

Я поручал ему это дело, потому что никому другому доверить ее не мог. И сам не мог — меня Таня хотела видеть меньше всего.

Он постоял еще немного, флегматично рассматривая учиненный мною беспорядок, потом кивнул:

— Хорошо, — и направился к дверям, — найми кого-нибудь, пусть порядок наведут до нашего приезда. Незачем ей это видеть.

Он ушел, а я стоял посреди руин, которые остались от моего дома, от моей жизни, и пытался понять, что делать дальше. Как исправлять последствия. Сердце бухало как ненормальное, дыхание — словно десяток километров пробежал, и внутри кипело все, бурлило, обжигая ядовитыми парами.

Мать его! Аж затрясло. Вот же суки! У меня не было слов, одни эмоции, от которых сносило крышу. Разрывало от желания ринуться за Таней прямо сейчас, хлопнуться ей в ноги и вымаливать прощение. На коленях готов за ней ползать. Да только кому это нахер надо? Уж точно не грифельной волчице, от которой все отвернулись, которую лично наказывал, зверея от вкуса ее крови.

Этим уродам не удалось заставить меня убить ее, но цели своей они добились. Подыхал, горел в ядовитом пламени, и весь мой мир разлетался в клочья. Бл*дь, ну как так? Какого хрена я повелся, как слюнявая дворняга? Где были мои мозги? Почему и потом ничего не пытался выяснить, когда успокоился?

Взгляд упал на пузырек, валявшийся на полу. Гребаная отрава. Открыл его, принюхиваясь к бурой жидкости. Вообще нет запаха, ни намека. Капнул на ладонь, лизнул — горькое. Таня тогда говорила, что еда была горькой… Неужели вот эта жижа способна затуманить волчьи мозги, превращая хищника в тупорылую овцу? Да не может этого быть! Я бы знал! Все бы знали! Я знаю, на ком проверю это чертово варево! Эта сука у меня все выпьет, до последней капли! Кулаки сжал так, что раздался жалобный хруст. Только сейчас понял, что кроме проклятого пузырька держал в руке флешку, которую всучила чужая волчица. Горечь растекалась во рту, когда смотрел на нее — страшно. Мне до одури страшно от того, что могу там увидеть. Должен! Потому что прятаться и закрывать глаза не имел права. Я должен увидеть своими глазами. Увидеть и сдохнуть! Заслужил.

Включил каким-то чудом уцелевший ноутбук, вставил флешку. На ней одна папка с циничным названием "для самого умного", а в ней — десяток видео. Я смотрел каждый из них, не позволяя себе прикрыть глаза, отвернуться.

Вот они зашли в убогую халупу. Старуха кряхтела и охала очень натурально, а Таня вокруг нее суетилась: сумку перехватила, тапки вонючие подала, на кухню проводила.

Затем видео, как на кухне сидели. Таня ела неспешно — видно, что невкусно, но воспитание не давало поморщиться и отказаться. Так и хотелось заорать: брось это немедленно! Наверное, даже заорал...