Евгений Щуров
Тусклое мерцание золота

Тусклое мерцание золота
Евгений Щуров

Три года назад Борис, бывший врач, выходит на пенсию. Семейная драма ломает его психологически, он обращается к алкоголю, отказывается от предложений переехать к брату или сыну, в страхе потерять независимость, как он полагает. Существование в подвале его вполне устраивает, Борис живет сегодняшним днем, приторговывая старинными монетами, которые поставляет ему племянник, и получая пенсию. Однажды, приятель по ночлежке, сортировщик на городской свалке находит в мусорных отходах сотовый телефон и приносит его в подвал. Совершенно случайно, во время обычного вечернего застолья, ночлежники просматривают странную видеозапись, и один из них узнает на экране знакомую панораму. Борис выдвигает сумасшедшее предположение, что видеозапись может оказаться планом к объекту, спрятанному в лесу. Из любопытства, ночлежники начинают сбор информации и выясняют, что запись действительно является схемой поиска сокровищ....

Евгений Щуров

ТУСКЛОЕ МЕРЦАНИЕ ЗОЛОТА

ПРОЛОГ ИЛИ НАЧАЛО КОНЦА

День ли, ночь ли? Окон нет. Утренний холодок и тучный, удушающий запахами воздух. Но, проснулся – значит жив!

Борис встретил очередной свой день в жесткой, слегка пахнущей старостью, постели. Звали его когда-то Борисом Павловичем Сукреевым, тогда, до выхода на долгожданную пенсию. Сейчас он вяло перебирал череду последних событий и вязких снов: пенсию, когда выперли из «скоровской» общаги, скитания среди городских блохастых бомжей, в строительных теплушках, сбор окурков по обочинам дорог. Пара кусков серого хлеба в день и чашка крепкого чая, вместе с теплой одеждой – хорошо! Ежели выпадал измятый пакет растрескавшейся китайской лапши, да три целых сигареты – счастье! Пенсию обыкновенно пропивал с такими же оборванцами, с кем ночевал, за пару недель. Холод теплушек, случайных заброшенных домиков, странным образом стимулировали его иммунитет. Простуда не липла к нему. Заработками не брезговал никакими. Но как ни любил Боря выпить, никогда не прикладывался к неприконченным до донышка бутылкам спиртного, найденных в урнах и пожухлой траве, когда собирал стеклотару. И, не смотря на привычное равнодушие к окружающему, внутреннее чувство стыда превалировало над человеческим достоинством. Он выучился без стеснения просить подаяния на паперти белоснежных церквей и в иных присутственных местах, а стыд оставался…

Потом только Борис очутился в относительно благополучной компании вокзальных ночлежников…

Сны вязкие и липкие, с повторяющимися вспышками событий…

Под утро ему приснился школьный учитель русского языка и литературы, который с выражением рассказывал ему, Борису, о лексиконе пессимистов, о конечности всего сущего.

Есть часто употребляемое в русском разговорном языке слово, с недвусмысленным негативным обозначением конца, окончания какого-либо действа, явления, которое имеет, мягко говоря, черный цвет и емко выражает безысходное, без непременной надежды на лучшее, отношение к жизни у русского человека. Во всевозможных ее проявлениях! Его отношение к работе, учебе, теще, политике государств, чиновниках, врачах, учителях, очередной беременности жены, пище из магазинов, отечественным автомобилям и так далее, вплоть до неудачных стартов космических кораблей любой страны! Определяется все одним словом: конец! Ну, или с вариациями…

Конец – это судьба отдельно взятого человека и сообщества нас, в целом; как для избранных, судьба – это Солнце.

Конец – это выражение нашего отношения к окружающей действительности, происходящим в мире событиям.

Конец – это состояние обычного или необычного русского человека, с момента его внутриутробного развития до обращения в прах земной!

Неприятное слово!..

Борис окончательно очухался ото сна, и сразу почувствовал сухой жар центрального отопления со стороны лица, и некоторый холод, со спины.

Вытянулся во весь свой небольшой рост. Левая половина лица слегка подмерзла. В остальном – терпимо! С залежалой болью во всем теле, Борис повернулся на другой бок, спиной к отоплению, обозрев своих спящих ночлежников, собутыльников и собеседников. Что-то мешало в ногах. Лоскутное одеяло. Кто-то из сердобольных баб накрыл его, чуть тронутые артритом, ноги.

Борис еще раз потянулся и сел на своей деревянной кушетке.

Понудив прочитать про себя несколько фраз утренней молитвы, Борис вышел на середину квадратной комнаты, соседствующей с узлом центрального отопления большого жилого дома. Со всех сторон, у теплых бетонных стен, где сплелись трубы, приткнулись всевозможных конструкций лежанки – деревянные, металлические. На них, закутавшись в замусоленные одеяла, спали люди.

Посередине зала, у длинного стола, было прохладнее, чем у стен.

Он подошел к большому осколку зеркала, взглянул на несколько дней не бритую физиономию, длинные неубранные волосы. Потом достал из кармана старинные, серебряные часы-луковицу, и громко крикнул:

– Тунеядцы и алкоголики, подъем!

С одной стороны в него полетел зимний ботинок, с другой – раздались маты, кто-то продолжал тяжело и похмельно спать, и только справа от него хриплый, женский голос спросил:

– Что, уже час, дядя Боря?

– Нет, спи!

Борис полез в свою клетушку, занавешенную шерстяным одеялом, навсегда позаимствованным в вагоне поезда дальнего следования. Достал с примитивной фанерной полочки над кроватью многоразовый бритвенный станок, подумал, и положил его обратно. Щетина позволяла обождать. Потом отпер маленький, добротный деревянный сундучок, стоявший около стены. Там, в кармане джинсов, на самом дне, нащупал тощую пачку денег, сунул их в карман.

– Кто на работу?

В ответ – молчание. Дядя Боря достал из сундучка полупустой увесистый альбом для монет, сунул в карман своего пальто.

– А я пошел, – негромко сказал Борис.

– Дядя Боря! А ты меня с собой не возьмешь сегодня? – спросил тот же хриплый, но мягкий и высокий, очень своеобразный, женский голос.

– Нет! Сегодня не возьму! – ответил он. – Ты еще пьяна, со вчерашнего.

– Дядя Боря! Пока я умоюсь, я приду в себя!

– Нет, дорогая Вика, я сегодня буду работать один.

Борис подошел к громоздкому умывальнику, секунду поколебавшись, вымыл все-таки голову. Растерся, расчесался. В огромном старом и скрипящем шкафу подобрал одегу, висевшую среди прочих. Решил надеть зеленый вязаный свитер, видавший хорошие времена серый велюровый пиджак, замотал шею длинным голубым шарфом, с французским узлом, и увенчал свой уличный «прикид» длинным серым осенним пальто, приподняв чуть засаленный воротник. На ноги – старенькие коричневые полусапожки, куда заправил джинсы. Головной убор Боря не признавал в любую погоду: недостоин, ибо холоп все равно перед барином шапку – да оземь! Да на колени… А кругом – одни баре, с квартирами, машинами!.. Нет, не зависть кренила Бориса к земле, не зависть! Кому завидовать? Смешно завидовать тем, кого презираешь…

– Дядя Боря, а ты, правда, врачом всю жизнь работал? – туманным, сонным голосом, спрашивала Вика, пока он сушил волосы. – Вообще, в чем счастье, ты-то знаешь?

– Детка, Викуля! – разглядывая себя в разбитое зеркало, отвечал Борис. – Счастье – твой дом, твои дети от любимого мужа, и сад, посаженный тобой, вокруг твоего дома… Впрочем, все это – тавтология, причем утопическая… Я ушел!

– Тавтология, тавтология, – забываясь в похмельном сне, несколько раз сладко, как пережевывая горький, но такой вкусный, шоколад, повторила Виктория.

Борис вышел из бункера теплоцентрали через противно скрипящую металлическую дверь, и попал в длинный узкий коридор, выводящий из цокольного этажа, по лестнице, на улицу.

«Надо бы смазать» – индифферентно подумал он.

Яркий свет дневного солнца заставил его на минуту прищурить глаза. Очки, с затемненными стеклами, он как-то забыл, памятуя о вчерашнем мрачном, ветреном и хмуром дне. Взглянул на часы: два, пополудни, и пошел в сторону районного Дворца культуры, где каждый день собирались к трем-четырем часам нумизматы и мелкие антиквары. По старой памяти, дядя Боря не брезговал своими знаниями в области нумизматики, и надувал неискушенных клиентов, читая короткие нотации по истинной ценности вложений в нумизматические коллекции и антиквариат.

Стояла ранняя весна. Выпендривающееся, после зимы, солнце днем уже прогревало ненадолго воздух, растаивало лед над мелкими лужицами и радовало орущих птиц, прилипших к голым деревьям.

Вчера, они с Викой, ходили просить милостыню к одному из крупнейших и престижных ресторанов города-миллионера, не забыв скромно одарить ни пышнозадого швейцара у парадного входа, ни сине-серых ППСников этого района. В небе хмурилось и низкие, темные, как осенью, тучи грозились каждую минуту спустить на людей потоки то ли дождя, то ли снега.

Вика артистично читала Ахматову, Борис – Пастернака, Есенина, Евтушенко. Палыч вступал в полемику с особо грамотными или особо пьяными посетителями, предлагал свои услуги Народного Целителя, не упоминая родной профессии, заработавшей ему средненькую пенсию за титанический, более чем тридцатилетний труд.

После «сеанса», как называл эти действа Борис, Вика, еще трезвая, ходила по кругу с соломенной шляпой, улыбаясь мило всем подающим, и делая книксен.

Заработали неплохо!

Но после – вышло трудно. Виктория промерзла и потащилась в бар. Сегодня она еще явно не протрезвела, да и среди нумизматов делать ей было нечего.

На остановке дядя Боря еще раз взглянул на часы, сел на холодную лавочку.

Через пять минут к дяде Боре подошел молодой человек.

Молодого человека звали Евгений. Он приходился дальним родственником Борису, работал врачом на «скорой», и снабжал дядю мелким антиквариатом, монетами и старыми, чаще поломанными, часами. Еще во времена их совместной работы на «скорой помощи», дядя Боря обучил молодого доктора, как ненавязчиво втираться в доверие к одиноким старикам и старушкам, и за бесценок, или за услугу обещания госпитализации, выманивать эти самые серебряные монеты, сломанные часы в серебряных корпусах и прочую памятную антикварную дребедень. Женя долго и усердно работал на дядю Борю, не забывал его и после дядиного выхода на пенсию. Из монет, конечно, попадалась всякая ерунда, но, порой, встречались настоящие дорогие находки. Вот и сегодня, Женя передал дяде горсть серебряных рублей ранней советской эпохи, среди которых цепкий взгляд дяди Бори разглядел рубль двадцать второго года, в отличном состоянии!

– Здесь двести пятьдесят два грамма, – сообщил Женя. – Итого, по договору, по десятке за грамм, две с половиной. Идет?