Слёзы чёрной вдовы

– А отчего же не помочь, коли люди хорошие? – прищурилась она. -Правда, когда о цене сговаривались, я несколько другое имела виду, так что…

– Об этом не волнуйтесь, Матрена Власьевна, голубушка вы наша, – поспешила успокоить ее матушка Кошкина. – Главное, с девицею познакомьте. И поскорее бы.

– Ну… ежели о цене вопрос не стоит, то хоть завтра! – не менее уверенно чем Кошкин отозвалась та. – Я как раз с теткою вашей невесты знакома – вот прямо завтра и ждите приглашения на обед.

– Благодетельница вы наша! – совсем расцвела матушка. – Как же славно-то, ежели завтра! Прикажете чай подавать? У нас и торт имеется – утром во французской кондитерской заказывали, на Невском.

– Да… – помялась сваха, – я бы еще и селедочки вашей откушала. Славная селедочка. Вот только с компотом-то ее не очень хорошо…

– Может, тогда водочки? – Сваха застенчиво улыбнулась, позволяя себя угостить. – Это мы мигом организуем! Дуняша!..

Матушка никогда вслух не говорила о том, что хотела бы видеть сына женатым. Но вздохи, с которым смотрела она маленьких детей, вскользь оброненные фразы и прочие незначительные детали заставляли Кошкина думать, что милости Платона Алексеевича матушка обрадуется куда больше него самого.

Но мать приняла это странно.

– А ты хоть мельком видел-то эту сиротку, Стёпушка, хоть на картинке? – озабоченно спросила та, когда Кошкин впервые сообщил ей о намерении жениться. И, получив отрицательный ответ, добавила еще более странно: – Ну, может, конечно, и впрямь хорошая девица… тебе отказаться-то хоть можно еще?

Однако со временем, пока ждали сваху, матушка успела свыкнуться и теперь все мысли ее были о знакомстве с будущей невесткой.

Водочка была подана, и дамы только-только успели «чокнуться», когда колокольчик у входной двери зазвенел, обрывая разговор на полуслове.

– Это кто же в такой-то час?.. – заволновалась матушка и с укором посмотрела на сына.

Действительно, для Кошкиных самым обычным делом было, что даже в те редкие дни, когда сына удавалось вырвать для семейного обеда, в дверь могли вот так бесцеремонно позвонить люди в форменной одежде и увезти его еще до подачи горячего блюда…

И матушкино предчувствие ее не подвело – через минуту в столовую ввалился Девятов.

– Bonsoir belles dames12[12], – Девятов, сняв шляпу, приторно улыбался и раскланивался почти что театрально. – Варенька, мое почтение… Степан Егорыч, могу я вас похитить на минуту?

Бормоча слова извинения, Кошкин принялся выбираться из-за стола.

Матушка была мрачна – она ненавидела Девятова уже за то, что он всегда похищал ее сына и, разумеется, не на минуту. А Матрена Власьевна, успев опрокинуть в себя рюмку водки, теперь довольно поморщилась и занята была только тем, что пыталась подцепить с блюда кусочек селедки, щедро присыпанный зеленью.

Кошкин силился по лицу и жестам Девятова разгадать: тот примчался, потому что Боровского задержали? Или потому что Боровской сбежал?.. В любом случае, что-то определенно случилось – просто так бы его с семейного ужина не выдернули.

– Ну? Что? – едва прикрыв за собою дверь в столовую, набросился Кошкин с вопросами. – Нашли Боровского?

– Нашли! – с воодушевлением кивнул Девятов. – Немножко неживого, правда, но нашли. В общем, дожевывай скорее, Степан Егорыч, и в Горки едем.

Глава 11

Это действительно был Леонид Боровской, сомневаться не приходилось: личность подтвердил Рейнер, который нашел тело и который теперь стоял поблизости, угрюмый и задумчивый. Молодой человек был убит выстрелом в грудь, а потом тело попытались укрыть, сбросив в воду. Причем подошли к задаче весьма серьезно – к ногам Боровского была привязана веревка с оборванным краем, вероятно, к ней крепили камень, чтобы тело не всплыло.

– Здесь есть поблизости мост или что-то подобное? – хмуро спросил Кошкин у Рейнера.

– Нет, озеро хоть и глубокое, но небольшое совсем – моста здесь никогда не было, – отозвался тот. Помолчал и добавил: – Утопить тело могли, только отвезя его на середину. В лодке.

Кошкин не ответил ему. Он был еще мрачнее и сосредоточеннее чем обычно – того, что найдет своего главного подозреваемого убитым, он никак не ждал. Это полностью рушило его схему: любовник убил мужа – это еще можно понять, но кому, черт возьми, понадобилось убивать и мужа, и любовника?!

Кошкин поднял глаза и тотчас встретился со взглядом графини. Она-то что здесь делает? Та вовсе не выглядела напуганной и, кажется, прислушивалась к каждому их слову.

Впрочем, заметив недовольство Кошкина, Раскатова тотчас тихонько сказала:

– Я буду в доме, в библиотеке, если понадоблюсь.

Удерживать ее никто не стал, а вслед за графиней сразу ушла и ее подруга, Гриневская, хозяйка дачного поселка. Кошкин так и не успел ее допросить, но собирался это сделать в самое ближайшее время.

Девятов кашлянул, привлекая к себе внимание, и вполголоса одному Кошкину сказал:

– Я успел изучить следы, которые мы собрали в лодке днем – на днище именно кровь и ничто иное. А на древесине, напомню, синие нитки. Такие точно были на пороге террасы.

А Боровской, меж тем, одет именно в синий сюртук. В лодке и на пороге террасы убийца оставил не свои следы, а жертвы. Еще одной. Боровской стал свидетелем убийства графа, за что и поплатился.

Была глубокая ночь, а где-то меж сосен небо уже розовело восходом. Люди Кошкина пытались осветить пустынный берег масляными лампами и даже с упорством – по его приказу – искали в траве новые следы… Но он сомневался в успехе предприятия. Слишком темно. Да и что здесь осматривать, если тело вытащили из воды, а убили Боровского явно в другом месте.

– Михаил Алексеевич, проследите, чтобы труп доставили в Петербург, в прозекторскую, – распорядился он. – Мне нужно знать, из одного оружия убиты граф и Боровской или нет… Покамест все. Выполняйте.

Девятов кивнул и сомнением спросил:

– Вы, стало быть, в Петербург не едете?

– Мне нужно Гриневскую допросить, пока она здесь.

Однако не успел Кошкин сделать и шага, как его окликнул Рейнер:

– Степан Егорович, могу я побеседовать с вами наедине? Это важно.

После недолгой заминки Кошкин кивнул, понадеявшись, что Гриневская его все же дождется, и они с Рейнером отошли от остальных. Рейнер даже настоял, чтобы они покинули этот участок берега, отгороженный валунами, и вышли к той скамейке, где днем Кошкин допрашивал сестру Раскатовой.

А теперь на этой скамейке сидел, подтянув к подбородку колени, мальчик лет девяти-десяти и ежился от ночного холода.

– Это Максим, мой племянник, – сказал Рейнер прежде, чем Кошкин успел что-то спросить, – вчера вечером, примерно в то же время, когда произошло убийство, он сидел там, за валуном, и кое-что видел. – Кошкин, оживившись, бросился, было, к мальчику, но Рейнер придержал его за плечо: – Однако я прошу вас… у этого убийцы, судя по всему, нет ничего святого. Ведь Леона он застрелил лишь потому, что тот не вовремя оказался в библиотеке? Я прошу вас… о том, что видел Максим, никто не должен знать.

– Да-да, я понимаю, – поспешно кивнул Кошкин.

Приблизившись к скамейке, Рейнер скинул свой сюртук и укрыл плечи мальчика, быстро сказав ему что-то. Мальчишка при этом разглядывал Кошкина.

– Вы полицейский? – с любопытством спросил он.

– Не совсем, – Кошкин присел на скамейку, – скорее, Чиновник по особым поручениям.

– А-а-а… – в голосе мальчика чувствовалось разочарование. – А у вас пистолет есть?

– Только револьвер, к сожалению, – Кошкин даже улыбнулся этой непосредственности.

Потом, помедлив, вынул из-за полы сюртука оружие, убедился, что курок не взведен и дал мальчику.

– Здо-о-орово… – протянул тот, примеряя в руке увесистый револьвер. – «Смит-Вессон»?

– Нет, швейцарский «Наган13[13]», – просто ответил Кошкин, делая вид, что не удивился такому вопросу.

– А отчего не «Смит-Вессон»? У «Смит-Вессона» калибр ведь больше.

– Зато «Наган» легче и надежнее, – всерьез начал рассуждать Кошкин. – И барабан у него на семь патронов, а не на шесть. А за счет того, что калибр меньше – выше скорость пули.

– Ясно… – Максим с еще большим уважением глядел на револьвер. – Просто у батюшки «Смит-Вессон» 1871 года, вот я и думал, что он самый лучший…

Рейнер неловко кашлянул и уточнил, должно быть, чтобы оправдать наличие револьвера в доме:

– Брат держит оружие на всякий случай – он и обращаться-то толком с ним не умеет.

Максим, догадавшись, наверное, что сказал что-то лишнее, быстро отдал револьвер и притих. Но Кошкин поспешил их успокоить:

– Многие держат в доме оружие для безопасности – в том нет ничего предосудительного. Максим, твой дядя говорит, ты был на озере вчера вечером, – не спеша начал сыщик подбираться к главному вопросу. – Это правда?

– Правда, – нехотя согласился тот. – Только гувернеру моему не говорите, а то поедом заест.

Кошкин снова улыбнулся, мальчишка ему определенно нравился.

– Я вон там сидел, за камнем. Меня, наверное, никто не видел. И вдруг смотрю… я сначала вовсе не понял, что это такое… из калитки, что на участке графини, выползает что-то. Черное, большое, горбатое – к озеру… темно было очень.

Кошкин насторожился: уж не выдумывает ли мальчишка? Но поразмыслив, понял, что при богатом воображении и в кромешной тьме запросто можно принять человека, волочащего по земле мертвое тело, за «черное, большое, горбатое».

– И что дальше было? – поторопил он.

Мальчик мялся и отчего-то не желал рассказывать. Пока, наконец, не молвил, глядя в землю:

– Не знаю… я убежал.

Кошкин поверил в это не сразу и, конечно, разочарованию его не было предела. Останься мальчишка на берегу, он наверняка разглядел бы, кто грузит тело в лодку. Хотя бы знал точно, мужчина это был или женщина – одного этого Кошкину было б достаточно. Ему хотелось окончательно исключить Раскатову из круга подозреваемых и начать спокойно работать.

Однако мальчик и сам ужасно стыдился своего побега, Кошкин посчитал нужным его успокоить и почти искренне воскликнул:

– Еще бы! Я на твоем месте сам побежал бы так, что только пятки сверкали.

– Вы бы не побежали – вы же взрослый, – с сомнением отозвался тот.

– По-твоему, взрослые ничего не боятся? – хмыкнул Кошкин. – Я слышал, какие легенды ходят про ваше озеро…

В глазах мальчика снова загорелся интерес, и он недоверчиво спросил:

– Вы верите в чудище, которое здесь живет?

– Все может быть, – пожал плечами Кошкин.

Мальчик кивнул серьезно и по-взрослому:

– А я его видел. Нет-нет, да промелькнет что-то черное на дне – с валунов и особенно ночью, при луне, хорошо видно. Только того господина не чудище утащило – это был человек. Зря я убежал.

– Разглядел, кто это – мужчина, женщина?

– Нет, совсем темно было…

– А время сказать можешь?

Мальчик задумался:

– Я когда домой вернулся, часы вскоре один раз пробили. А отсюда до дома, если по суше, то минут тридцать.

«Если убийство произошло в полночь, – отметил про себя Кошкин, – то в половине первого Максим действительно мог видеть на берегу убийцу. Едва ли кого-то другого».

– А лодка, стало быть, находилась на этом берегу? – уточнил он.

– Я на ней сюда приплыл, когда у нас все уснули. Дядя Грегор не разрешает, – он бросил опасливый взгляд на Рейнера, слушающего его крайне внимательно, – но я почти каждый вечер сюда хожу. Лодку я той ночью оставил здесь… а утром она снова была привязана к нашему причалу.

– Тебя точно не видели? – влезая в разговор, с волнением спросил Рейнер.

– Не видели, – отозвался тот.

А Кошкин опять мрачнел на глазах – потому что для него очевидным было, что мальчик ошибается. Этот человек, убийца, не мог не понять, что если на берегу стоит лодка Рейнеров, то кто-то из этих Рейнеров должен быть поблизости. А если он хоть немного осведомлен об отнюдь не примерном поведении мальчика, то наверняка обо всем догадался. Однако ребенка он не тронул. Пока что.

Усвоив все это для себя и убедившись, что Рейнер понимает, какая беда грозит теперь его племяннику, Кошкин попрощался и поспешил к дому графини. Он надеялся все же застать там Гриневскую.

Напрасно…

Заглянув в библиотеку с террасы, дверь которой и сейчас была распахнута настежь, Кошкин увидел здесь только Раскатову. Сперва ему показалось, что она уснула в кресле, и он собрался уж ретироваться, обойдясь без прощаний. Однако в следующее мгновение Кошкин разглядел, что сидит – или даже, скорее, лежит – она больно неестественно: поперек кресла, причем голова была безвольно откинута с подлокотника, а темные, блестящие при свечах волосы свисали на пол.

– Твою ж!.. – не помня себя, вскричал Кошкин и тотчас бросился к ней.

Он готовился уже увидеть очередной труп, однако ни кровавых пятен, ни следов удушения не было, что внушало некоторую надежду. Быть может, только в обмороке?

– Светлана Дмитриевна, Ваше ситятельство!..

Он приподнял ее голову и легонько похлопал по щеке, пытаясь привести в чувства. Не помогало. Но она была жива: грудь над жесткий корсажем платья вздымалась размеренно и плавно.

Кошкин приметил возле кресла сонетку и потянулся уж, чтобы позвать прислугу – тогда-то графиня слабо застонала.

– Вы живы? – Кошкин снова похлопал ее по щеке – теперь более настойчиво.

Та поморщилась, веки ее задрожали, а через мгновение она открыла глаза. Большие, выразительные, прозрачно-зеленые, как у русалки. Без тени смущения, не мигая и совершенно не торопясь отвести взгляд, она тоже смотрела в его глаза. Долго, невозможно долго.

«Даже жаль, что графиня», – некстати подумал Кошкин.

Отчего-то казалось, не будь она графиней – все было бы проще.

С четверть минуты, наверное, он так и не мог оторваться от ее глаз. Было очевидно, что Раскатова достаточно пришла в себя, чтобы осознавать всю неловкость, только она даже не попыталась поднять голову с его руки. Но все же заговорила чуть слышным шепотом:

– Помогите мне встать, Степан Егорович.

Кошкин хотел, было, возразить, что ей лучше остаться лежать, но Раскатова уже закинула сперва одну руку, а потом вторую ему на шею. Ничего не оставалось, кроме как протиснуть ладонь под ее талию и, приложив некоторые усилия, поставить на ноги. На ногах, впрочем, Раскатова не удержалась и тотчас упала на грудь Кошкину – рук вокруг его шеи она так и не разомкнула.

– Вам все же лучше лечь сейчас.

– Да, наверное, – ответила она, но не шелохнулась. – Господи, как же здесь душно… я боюсь, что опять потемнеет в глазах, и я упаду.

– Я открою окно.

– Нет! Не нужно, побудьте просто рядом, мне очень плохо…

Раскатова только теперь сняла руки с его шеи и, попытавшись обмахнуться собственной ладонью, как веером, снова простонала:

– Но как же здесь душно, – и легким, совершенно невесомым движением расстегнула несколько пуговиц на вороте платья.

Расстегни она всего на две пуговицы меньше, Кошкин вполне бы ей поверил. А так, невольно окунувшись взглядом в темную ямку между ее ключицами, он ясно понял для себя:

«Переигрывает. Прямо как Зойка на спектакле. Чего она добивается?»

Кошкину уж начало казаться, что и обморок ее был постановкой, причем, не самого лучшего качества. А он попался, как малолеток! Все теплые чувства к этой женщине разом покинули его, уступив место брезгливости. Оставив ее на месте тотчас, он направился к дверям, бросая на ходу небрежно:

– Я позову вашу горничную.

Однако до двери не дошел.

– Вы считаете, это я убила своего мужа и Леона Боровского? – ее голос прозвучал даже с усмешкой – усталой и бесконечно разочарованной.

Кошкин обернулся. Две лишние пуговицы по-прежнему были заманчиво расстегнуты.

– Не исключаю, – ответил он на ее вопрос. И, усилием воли заставляя себя быть все-таки вежливым, добавил: – я веду следствие, я обязан подозревать каждого, пока не найду доказательства невиновности.

– Надо же, а не так давно вы были кучером и надеялись только отремонтировать повозку, – Раскатова улыбнулась и плавно двинулась к нему.

Теперь он окончательно убедился, что обморока не было – не бывает у только что очнувшихся дамочек такого хищного взгляда. И такого соблазнительного.

«Как же жаль, что она графиня…»

Кошкину пришлось взять себя в руки. Несмотря на свой чин и служебное положение, он чувствовал себя мышью, с которой кошка сейчас поиграет-поиграет, да и сожрет с потрохами.

Все же, пытаясь ей сопротивляться, он ответил вполне серьезно:

– Меня повысили.

– …и побрили! – закончила вместо него Раскатова. Она осмелела настолько, что снова подошла вплотную и провела кончиком пальца с острым ноготком по его щеке. – Впрочем, без бороды вам намного лучше. Скажите, Степан Егорович, а есть ли вероятность, что вы отыщите эти ваши доказательства моей невиновности. Может, я смогу вам помочь?

Сказано это было нежным полушепотом. Кошкин чувствовал ее дыхание на своей шее, томно-сладкий аромат духов и ее тело, которое раз за разом касалось его – и у него кружилась от этой близости голова.

– Можете, – смог все-таки ответить он, – но вам для этого придется постараться очень сильно…

Кошкин и сам не сразу осознал двусмысленность сей фразы. А осознав, тоже улыбнулся. Потому что почувствовал на миг себя котом, а ее – мышкой.

Возникла некоторая заминка. На мгновение Кошкину почудилось, что сейчас она залепит ему пощечину. И не знал толком, чего хочет больше – пощечины или очередного ласкового прикосновения.

Кошкин так и не смог этого решить, а Раскатова уже вернула на лицо хищную свою улыбку:

– Вот как? В таком случае, я действительно постараюсь.

Ее рука, покоившаяся до того на груди Кошкина, медленно поплыла вниз, за ремень его брюк. Кошкин даже позволил этой руке поколдовать некоторое время, прежде чем аккуратно взял ее за хрупкое запястье и отвел от себя – к неимоверному изумлению Раскатовой.

– В этой же комнате давешней ночью вы убили вашего мужа и любовника. Побойтесь бога, Светлана Дмитриевна.

Сказать, что Раскатова была удивлена таким поворотом дел – это ничего не сказать. Она растерянно хлопала ресницами и все не могла найтись, что ответить. Но Кошкин и не собирался дожидаться: ему теперь все было ясно о ней. Более чем ясно. Не оглянувшись ни разу, он покинул дом через ту же террасу.

Однако он и сам отдавал себе отчет, что спокоен лишь внешне. Ярость клокотала в нем, мешала ясно думать и была столь сильна, что он едва сдерживался, чтобы не произносить вслух все те ругательствами, которыми крыл Раскатову про себя.

Она все-таки провела его! Подумать только – пару часов назад он был о ней такого высокого мнения, что не допускал всерьез ее причастности к убийству. А теперь… она сама фактически призналась. И доказала, что пойдет на все, на любые мерзости и ухищрения, лишь бы избежать правосудия.

«Так ведь нужно арестовать ее немедля!» – Кошкин остановился, осененный этой мыслью.

Возвращаться в библиотеку ему не хотелось – по правде сказать, он не был уверен, что устоит перед нею во второй раз. Да и доказательств нет… она призналась только что – да! Но кто ему, Кошкину, поверит на слово?! Напротив, Раскатова непременно станет уверять всех, что ничего подобного не говорила.

Нет, здесь нужно действовать иначе… сперва заручиться поддержкой Шувалова, а потом можно и арестовывать.

Решив так, Кошкин подозвал к себе старшего из своих людей, которые, проводив экипаж с Девятовым, теперь бездельничали, и отдал распоряжение:

– Взять все выходы из дома под охрану и глаз не спускать с Раскатовой! – Кошкин поймал себя на мысли, что приказ прозвучал излишне жестко. Однако допустив на мгновение, что Раскатова попытается пустить свои чары и против этого полицейского, Кошкин рассвирепел еще более. Договорил он тихо, но столь зловеще, что человек его бледнел на глазах: – Если хоть что-нибудь случится из ряда вон выходящее… шкуру спущу лично с тебя!

Полицейский мелко затряс головой, кивая, и даже не решился ничего уточнить. Потом козырнул и помчался отдавать распоряжение подчиненным.

А Кошкина черт дернул обернуться еще раз на дом.

Сквозь распахнутую дверь террасы ему хорошо было видно Раскатову, спрятавшую лицо на подлокотнике все того же кресла. Спина ее дрожала: она плакала навзрыд, в том не могло быть сомнений. На мгновение у Кошкина шевельнулась мысль – даже не мысль, а надежда, – что он просто понял ее как-то не так?.. Впрочем, гоня сомнения, он снова нахмурился и отправился искать своего кучера.

Глава 12

Светлана не помнила, когда в последний раз она рыдала вот так – не помня себя, до головной боли, до озноба во всем теле, до истерики. Порой, казалось, она выплакала уже все и сумела взять себя в руки, но, стоило вспомнить эту отвратительную сцену, это презрение в его взгляде, эти обидные колкие слова… и снова она не видела ничего, кроме пелены слез перед глазами.

Что он теперь думает о ней? Он считает ее убийцей, это понятно, и с минуты на минуту непременно вернется, чтобы заковать ее в кандалы, как преступницу. Но это еще можно пережить, а вот то, что он думает о ней как о последней шлюхе… Впрочем, шлюха она и есть.

Светлана вполне отдавала себе отчет, что, если б на месте этого сыщика был кто-то другой, даже менее привлекательный, она бы сделала все то же самое. У нее не было выбора! Если есть хоть малейший шанс избежать наказания и не ставить на будущем Нади крест, сделав ее сестрой каторжанки – она обязана этот шанс использовать. Не имела никакого права не использовать!

Потому Светлана, хоть и чувствовала омерзение к самое себе, иного пути не видела. С ней кончено, и нет смысла разыгрывать из себя невинную гимназистку. Не нужно ждать чуда, его не будет.

Но она сглупила, понадеявшись провернуть этот трюк с Кошкиным. Ведь показалось же ей в какой-то момент, что он не из тех, кто воспользуется столь низкой женщиной. И он действительно не воспользовался. Вероятно, он даже думал о ней лучше, чем она есть на самом деле. Но теперь уж…

И очередной приступ рыданий лишил ее способности думать хоть сколько-нибудь трезво.

Светлана и не заметила, когда именно в библиотеке появилась Василиса. Но та суетилась и кружилась возле нее, уговаривала то умыться, то лечь в постель. В конце концов, экономке даже удалось заставить ее выпить свой отвар из ромашки и мяты. Неизвестно, что она еще туда добавляла, но на Светлану это варево всегда действовало успокаивающе.

Помогло и в этот раз. Слезы еще продолжали водопадом катиться из глаз, но она, по крайней мере, больше не было сил биться в истерике. Да и мучительное чувство стыда как будто притупилось.

– Пойдем, золотая моя, – Василиса завела Светланину руку себе за шею, подхватила за талию и настойчиво повела куда-то. Светлане не хотелось идти, да и полицейский ведь сейчас вернется, чтобы арестовать ее… Но она даже Василисе противиться не могла. А та по пути продолжала увещевать: – пойдем, золотая, рассвет уж скоро, но ты поспи. Я Аленке скажу, чтоб не шумела и тебя не будила.

Светлана не помнила, как Василиса раздела ее и уложила в постель, как опустила портьеры, чтобы утренние лучи не пробивались в комнату, и как прикрыла дверь за собою.

Потом она, кажется, уснула. Сон был легким, словно прозрачная вуаль, готовым оборваться в любой момент, от любого шороха. Потому, когда дверь, тихонько щелкнув, отворилась – Светлана тотчас, как ужаленная, подняла голову с подушек.

Это был Серж.

– Ты еще спишь, моя соня? – Не раздеваясь, он забрался к ней на кровать, сходу целуя Светлану в пересохшие губы. – Вокруг дома столько полиции – никак тебя охраняют? Но меня не видели…

Упоминание полиции снова кольнуло Светлану, теперь безучастную ко всему. Она поморщилась и уперла ладони в плечи Сержа, пытаясь оттолкнуть его:

– Ах, оставь! Серж, прошу, не сегодня…

Тот покорно шепнул:

– Ты переволновалась вчера, я понимаю. Я просто побуду рядом.

Однако ж губы его все еще мягко касались ее лица – вероятно, он считал, что таким образом успокаивает ее.

– Нет, уходи, – Светлана слабо пыталась увернуться, зная, чем заканчиваются все его «просто побуду рядом». И, наконец, выкрикнула, плохо отдавая себе отчет: – Серж, пойми ты, это должно прекратиться! Я не люблю тебя!

Сказала и сама испугалась. Хотя и раньше она не клялась ему в любви особенно горячо, но то, что она его любит, считалось меж ними само собою разумеющимся. Должно быть, Серж ей просто не поверит теперь.

А он, впервые услышав такое утверждение, да еще и столь экспрессивное, и впрямь остановился. С полминуты, наверное, думал, что сказать, и, наконец, нашелся:

– Верно, ты чувствуешь вину перед Раскатовым, потому так говоришь. – Догадка эта стала для него спасительной, Серж действительно отказывался ей верить. – Но пойми, mon cœur, ты ни в чем не виновата. Что же в этом плохого, ежели двое любят друг друга?!